Ненавязчивый ужас. Кого преследуют?

По Фрейду, у жуткого и зловещего есть своя визитная карточка. На лицевой стороне этой черной визитки — нечто с неопределенной одушевленностью. На обороте — маленькое зеркальце со слишком самостоятельным отражением. И самое главное: вы никогда не сможете избавиться от черной визитки. Выкидывайте, рвите на части, сжигайте, отправляйте “почтой России” — каждый раз эта вещица будет лежать на самом видном месте вашей зоны комфорта. Ведь именно в этом состоит миссия жуткого: обвиваться вокруг вашего личного пространства, постепенно затягивая удавку.

Ужас всегда возвращается. Ужас неотвратим, неуничтожим, незабываем. Ужас навязчив.

Читать далее Ненавязчивый ужас. Кого преследуют?

Пограничье

Сейчас модно рассуждать о «пограничных расстройствах». В основном рассуждают о критериях, о теоретических аспектах, пытаются за уши подтянуть сюда психоанализ… Вот Нэнси Мак-Вильямс напахала целую книжку «Психоаналитическая диагностика». Которая имеет мало отношения к психоанализу и к диагностике, но безумно популярна среди «специалистов».
 
А все почему? В этой книге (и других модных текстах) активно муссируется понятие пограничной личности. Определение? Да господь с вами, когда эти гуманитарии умели давать четкие определения? Зато есть красивый критерий «диффузной личности». Мол, «пограничная личность постоянно теряет границу между Я и не-Я (и лошадь-не-моя)» и поэтому «прощупывает реальность и границы других людей, постоянно стремится эти границы нарушить…». И это они на полном серьезе. Тут даже комментировать не хочется. Просто представьте, как к вам на улице подходят пограничные личности и начинают прощупывать ваши границы. Это уже пограничники какие-то получаются.
 
Более сдержанные аналитики говорят о пограничных расстройствах как о чем-то среднем между неврозом и психозом. И тут я их поздравляю с прорывом в геометрии. Потому что невроз-психоз это не одна ось. Это две ортогональных оси, два независимых регистра (слово «регистр» для кого ввели??). Когда мы сильно уходим в психоз, неврозом (в силу малости) можно пренебречь.
 
Еще раз, на пальцах. «Пограничное состояние находится между неврозом и психозом» — это как? Например, есть универсальная шкала состояний, координата Х. Если Х<2 это невроз, Х>5 это психоз. Пограничка 2<X<5. Чуковский «От двух до пяти». Но в психоанализе так дела не делаются. Там баланс между неврозом и психозом описывается двумя числами (X,Y). Поэтому если уж и вводить пограничку, то как кривую второго порядка, то есть как какой-нибудь красивый и полезный объект. Но для этого надо четко понимать, какой смысл мы вкладываем в нашу «математику» и нужна ли она здесь вообще. Могут ли гуманитарии с сомнительных психо образованием с этим справиться? Ну-ну…
 
Но просто так выкинуть термин нельзя. Потому что под этим словом напихано очень много практического материала. И это важно. Представьте себе госархив, куда запустили сотню буйных либеральных философов. Они тут же завели несколько папок с жуткими бирками «расстрелы», «кровавая гэбня», «преступления режима против чебурашек». И стали в эти папки складывать самые разные документы, не обращая внимания на даты, ведомства, авторов, пометки… Ясно, что нафаршированные папки (сами по себе) ценности не имеют. А их начинка по-прежнему интересна историкам. Выгнать буйных философов из архива — это дело хорошее. Но сжигать папки со всем содержимым только потому, что их касались эти леволиберальные ручонки — это лишнее.
 
Так и с разными терминами в современной психологии. Есть толпа очень энергичных, но часто бестолковых барышень. Этот боевой курятник последние полвека собирал любой подвернувшийся под клюв клинический материал. А так как эти барышни сами были слегка тюкнутыми, то и в терапию к ним приходили весьма специфические личности. На этой благодатной почве вырастала прикольная такая трава. Другой вопрос, что по гербариям траву рассовали неправильно (или просто скурили).
 
Поэтому я не отказываюсь от термина «пограничная личность». Но мне нужен простой практический критерий. Не клинический, а именно практический. Пока что звучит это так. Невротик ищет компенсацию, притом всегда относительно какого-то комплекса. Психотик создает свою реальность, где ничего искать не надо и где понятия комплекса теряет смысл. Заметьте — здесь два критерия: выраженность компенсации и выраженность комплекса.
 
Пограничная личность умеет создавать комплексы «на ровном месте»: фактически это порождение невротических объектов психотическим способом. Дойти до этого в теории трудно, но на практике таких людей мы наблюдаем во множестве. Затем пограничная личность развивают бурную компенсацию созданного комплекса. Настолько бурную, что она перерастает в сверхкомпенсацию, которую саму уже надо компенсировать. А это уже — создание психотического объекта невротическим способом.
 
Как видите, все очень просто.
 
Ах да, в защиту современных аналитиков. Есть такой Рождественский, который утверждает, что «нет никакого пограничного пациента, есть ошибки аналитика при формировании переноса». И в этом я его поддерживаю.

Как мы влюбляемся?

Из обсуждения на фейсбуке.

1. Если кратко, то есть ёмкое народное выражение — «снюхаться». То есть ты еще толком её (его) не рассмотрел, а либидо уже искрит. Притом, как показывает практика, это всегда обоюдно. То есть «унюхали», закипели гормоны. За их кипение отвечает гипоталамус и эпифиз (поправьте, если путаю).
Это начальный импульс.

2. Дальше начинается шо? Правильно, торможение. И оно тем сильнее, чем острее был первый импульс. За торможение отвечают лобные доли, в которых сидят все такие из себя социальные нейроны.

Соответственно, если человек приучен получать социальное одобрение за подавление влечений, то торможение будет преобладать. А уж если девочку воспитывали в антилибидозном ключе…

3. Впрочем, даже у социалки есть своя архаика. Это склонность выбирать партнера, потенциально пригодного для совместного воспитания потомства. И даже партнера, который будет за вас трудиться. Это относится не только к Ж.

Вот почему М привлекает тонкая талия с наклоном спины под 45 градусов (а не большая ЖП, как некоторые Ж думают)? Если верить ученым, первобытные ребята так выбирали Ж, которые будут таскать большие тяжести.

4. Как ослабить хватку социальных установок, чтобы они не мешали вашему либидо? Любая практика заботы о себе (см. Мишель Фуко «Герменевтика субъекта»). Дело вкуса. Медитация, психоанализ, творчество, прогулки по минным полям. Чем больше ты себя любишь, понимаешь и ценишь, тем меньше тебе нужны социальные интроекты.

5. И последний штрих. Отойдем от нейрофизиологии, подойдем к дедушке Фрейду. Что он нам скажет?
Есть принцип удовольствия (Lustprinzip), вроде все просто. Но субъект расщеплен (по Лакану), у него есть как минимум Оно, Я, Сверх-Я и еще Namens des Vaters. Последние к нашему вопросу отношения не имеют, но они мне нравятся, такие бессознательные ограничили параноидных радикалов.

6.1. Оно получает удовольствие от немедленной разрядки влечений. Хороший секс для Оно — это секс без обязательств, с правом на забвение (термин мой). Как в природе.

6.2. Я получает удовольствие от того, что объект влечения наилучшим образом примыкает к реальности. Сюда идут все сознательные факторы — общие хобби, характер… Бессознательная часть Я выбирает объект по «опорному типу». Для невротиков — это остатки Эдипа. Но как правило Эдип рушится, и это просто потребность в заботе, чисто эгоистический мотив (см. «Крах Эдипова комплекса, V том учебного издания).

6.3. Наконец, Сверх-Я. Эта зараза получает удовольствие, когда сравнивает реальное Я с идеальным образом. Сверх-Я не нуждается в отношениях, это уже пантеон ценных интроецированных объектов. Любой новый ценный объект воспринимается Сверх-Я как враг, угроза, искушение.

7. Теперь понятно, почему многие не могут и не хотят соединить в одних отношениях и бурный секс, и восхизение. Потому что если партнер хорош в сексе, то его образ получит мощную либидозную подпитку от Оно. Что усилит агрессию со стороны Сверх-Я. И вот уже в отношениях из ниоткуда возникает насилие (моральное, физическое, психическое)…

Ну вот так, если кратко.
А вообще скоро издадут небольшой экспресс-курс «бытового» психоанализа под моим авторством. Там все будет подробно и спокойно рассказано.

Кнсп. Totem und Tabu

Одной из самых неожиданных для меня работ Фрейда стала “Тотем и табу”. Отец психоанализа открылся со стороны весьма осведомленного культуролога, антрополога и историка. Богатый литературный обзор, работа с обрывочными сведениями о жизни примитивных народов, моделирование заочной полемики разных авторов между собой в рамках одного текста — всё это придаёт “Тотему” черты революционного научного труда, полноценной монографии по антропологии. И, тем не менее, текст очень хорошо читается, все его четыре раздела (бывшие когда-то отдельными статьями) образуют целостную структуру.

  1. Фрейд начинает с постановки вопроса: как и зачем у примитивных народов образовалась столь сложная система тотемных кланов (вообще тотемизма)? Исходным материалом является наблюдение за сохранившимися племенами аборигенов. Факты говорят о наличии у них искусственной экзогамии, возведенной в ранг закона. Экзогамия реализуется с помощью сложной системы тотемов, передающихся по материнской линии (позже — по отцовской). Что есть тотем? На системном языке — это класс, к которому принадлежат некоторые члены племени; половая связь внутри класса карается смертью. По форме — это некое животное (реже растение), убийство, употребление в пищу и прикосновение к которому запрещено, за исключением особых ритуальных убийств и поедания тотема. Но чем является тотем функционально и по сути? На этот вопрос Фрейд и ищет ответ. Оказывается, что помимо тотемистической экзогамии существует целый ряд строгих запретов, регулирующих отношения между родственниками (как сиблингами, так и тещи с зятем и т.д.). Суммируя множество фактов, автор предполагает, что доминантной функцией тотемизма, равно как и этих запретов (табу), является страховка от инцеста. И далее уточняет: страховка от искушения осуществить инцест.
  2. Здесь на помощь приходит хорошо “укомплектованный” к тому времени аппарат психоанализа. Само понятие запрета, табу, приобретает диалектический характер. Табу — это не просто запретное, но и желанное; не только проклятое, но и священное. Здесь проявляется неразличение противоположностей в архаичных языках (ср. “Лекции по введению в психоанализ”, Л. 11). В этой языковой двойственности проявляется и закрепляется психическая амбивалентность чувств к родственникам. Их забота и ранний эмоциональный контакт является предпосылкой к первому, инцестуозному, выбору объекта влечений. Отчуждение подростков от семьи в процессе инициации, то есть форсированная сепарация у примитивных народов, искусственно купирует этот конфликт. Но амбивалентность является фундаментальным свойствам психики, поэтому она возникает вновь: по отношению к такой фигуре, как мать жены, например. В ней молодой зять может увидеть как вторую мать, на которую запрет инцеста не распространяется, так и конкурента, имеющего влияние на жену. Чтобы “не искушать” эту амбивалентность, примитивные племена и распространяют табу с близких родственников дальше, на лиц следующего круга. Кара за нарушение табу, опять-таки, является средством против искушения повторить запрещенный поступок. “Если бы они не наказывали преступника, то сами бы совершили это преступление. Преступника наказывают за то, что сами бы хотели совершить”, как точно подмечает Фрейд.
  3. Всё многообразие примитивных запретов сводится к боязни телесного контакта с табуированным объектом, то есть прикосновения. Сходный симптом характерен для страдающих синдромом навязчивости. Этот страх является цепной защитной реакции психики. Изначально был вытеснен запретный (в психическом смысле) объект влечения. Чтобы представление объекта не смогло вернуться в сознание, цензура вытесняет все ближайшие ассоциации. Если вокруг представления формируется мощный, нагруженный либидо комплекс, то защитные меры усиливаются — и под запрет попадает целый круг объектов, лишь отдаленно связанных с исходным. Это один, фобический, сценарий, который не всегда экономически выгоден для психике. Поэтому возможен другой, навязчивый сценарий. Круг запретных объектов не расширяется, однако человек изобретает целый ряд защитных ритуалов, которые сводятся к повторению действия, счёту, избеганию прикосновений. И если при фобии субъект бежит от влечения, то при навязчивости влечение удовлетворяется в искажённом виде — как раз во время исполнения ритуала. Таким образом, и здесь мы встречаем двойственность: наказание (чувство вины) тесно связано с исполнением запретного желания. Боязнь прикосновений стоит на стыке фобии и навязчивости. У примитивных народов мы видим почти тождественное явление: внутри социальной иерархии существует регламент кто и когда может прикасаться к жрецам, правителям, родственникам, тотемным животным. И опять здесь звучит мотив избегания искушения: простой туземец почитает вождя, но и хочет занять его место.
  4. Продолжая тему прикосновения к вождю, Фрейд акцентирует наше внимание на две модальности табу. Если вождь (жрец и т.д.) сам прикоснется к простому человеку по своей воле и при особых условиях, то касаемый будет благословен. Если же кто-то посмеет сам коснуться вождя, то он будет не просто казнен племенем, но мгновенно проклят. То же — в отношении еды и жилища вождя, а также тотема. Известны случаи, когда случайно съевший запретную еду абориген умирает, только лишь узнает об этом. Таким образом, речь идёт не просто о зависти или искушении, а об угрозе со стороны табуированного объекта. Особенно ясно мотив угрозы проступает в отношении к мертвецам и тем, кто участвует в погребении: против них возводится целый ряд навязчивых защитных мер. Схожие меры применяются против воинов, успешно вернувшихся из похода (запрет касаться пищи, мыться, временное изгнание…). Напротив, к погибшим врагам отношение более чем лояльное, вплоть до использования частей их тел в качестве защитных талисманов. Таким образом, полагает Фрейд, с помощью этой системы табу человек подавляет а) радость по поводу смерти родственника, б) искушение занять место короля, в) агрессию в целом, желание “перепутать” врага и сородича. Каждое из этих влечений — один из противоположных моментов амбивалентного отношения к табу. Фрейд неоднократно подчеркивает, что конфликта бы не было, если бы оба момента столкнулись в сознательном. Но так как один из моментов вытеснен, конфликт не может быть разрешен и поэтому “прорастает” в форме ритуалов, тотема и табу.
  5. Почему же вытеснение пошло именно по такому пути? Почему примитивные народы сформировали именно такую систему запретов? В поисках ответа, Фрейд обращается к истории религии, точнее — её первого этапа, анимизма. Как известно, отражение и регуляция — одни из основных функций психики. Человек стремился не только познать мир, но и овладеть им: сначала в мыслях, потом в действии. Первой попыткой такого структурного отражение является анимизм — любое учение о духах и душе. С этими духами человек пытается контактировать и ими управлять. И посредством этого — управлять миром. Здесь имеет место особое явление: всемогущество мысли. Человек демонстрирует инфантильное мышление, которое предполагает немедленное исполнение желаний, мгновенную реализацию собственных мыслей. Постепенно для управления миром становятся не нужны духи, а достаточно только определенных действий. Так рождается магия. Магия примитивных народов разделяется на имитационную и контагиозную (или партитивную). Первая опирается на “портрет” объекта: действие с портретом мгновенно переносится на исходник. Вторая использует часть (реальную или символическую) для воздействия на целое и является более приблеженной к объектному миру, так как затрагивает область телесного (прикосновение). Постепенно магию стали использовать для “помощи богам”. Например, в их борьбе со злом. Так магические действия стали прообразом религиозных ритуалов: человек постепенно осознает, что его собственные возможности были явно переоценены.
  6. Психоаналитик сразу обнаружит связь магического мышления с нарцистической фазой либидо. Вера в собственное всемогущество — с игнорированием объектного мира. С другой стороны, субъект сам еще диссоциирован и вынужден искать своё отражение во множестве объектов, то есть одухотворять мир. Таким образом, анимизм и магическое мышление соответствуют нарцизму. Выбор объекта, эдипальная ситуация во всей её сложности проступают в религиозной фазе, что Фрейд покажет в дальнейшем (и не только в “Тотеме и табу”). Человек разыгрывает семейную ситуацию в божественном пространстве. Наконец, научная фаза миросозерцания может быть коллективным аналогом взрослой, целостной сексуальности. Подтверждением этой теории является регрессия современного человека к магическому мышлению: невротики часто боятся, что их желания или действия станут причиной смерти близкого человека. В целях помешать этому они создают систему защитных ритуалов.
  7. Наиболее яркой формой такой мировоззреченской регрессии является инфантильное возвращение тотема. Что оно из себя представляет? Субъект (чаще ребенок эдипального возраста) не может разрешить противоречивых установок по отношению к родителю другого пола. Ненависть к отцу (в случае мальчика) испытывает сдвиг, обращаясь к животным, с которыми ребенок до той поры без проблем ладил и возился. Психика бежит от эдипального конфликта, заменяя его анимистической фобией тотема. В отношении к “тотемному” животному теперь чётко прослеживаются две тенденции: а) амбивалентность, б) отождествление себя с тотемом. Последнее снова напоминает нам о том, что тотем — всегда групповая идентичность. В качестве примера Фрейд ссылается на случай маленького Ганса (разобранный в отдельной статье) и случай венгерского мальчика, который “выбрал” своим тотемом курицу после угрозы кастрации со стороны птицы.
  8. Для Фрейда, однако, важно не только продемонстрировать преимущества аналитического подхода, но и высветить те лакуны, которые остаются в других теориях происхождения экзогамии и тотемизма. Первая группа теорий — номиналистическая: примитивные народы случайным образом именовали соплеменников каким-либо предметом. Так как основным видом социальной деятельности была охота, то “именами” становились действия охотников и сами животные. Вторая группа — социогенные теории: тотем являлся не фактором, а продуктом культуры, аналогом “общественного договора”. Наконец, третья группа — психологическая: тотем стал способом бегства от тревоги, убежищем для души, точкой защитной регрессии. Фрейд убедительно критикует слабые места этих теорий и показывает, как аналитический подход даёт психологическим теориям полностью восполнить все пробелы.
  9. Финальную целостность теория тотема обретает уже в рамках психоаналитической мифологии. Миф — это хорошо структурированный символический сценарий. Аналитический миф — это сценарий, развертывающийся одновременно во всех системах психики. Индивидуальным мифом о сотворении мира является миф об отцеубийстве, результатом которого стало “сотворение” всего топического многообразия. Манифестное содержание мифа довольно простое: первобытной ордой управлял Отец, который сдерживал сексуальные влечения сыновей и изгонял потенциальных конкурентов. Однажды изгнанники собрались вместе, их подавленное либидо трансформировалось в чувство гомосексуального братство. Тогда сыновья вернулись и убили отца, но ни один из них не мог занять его место: иначе бы междоусобицы продолжились с новой силой. Братья разделили власть, наложив табу на инцест — источник могущества Отца. Что скрыто за этим мифом? Ответ: чувство вины. Убив Отца, убийцы не смогли стать Отцом. Агрессивный импульс не получил полной разрядки и трансформировался в тревожное ожидание наказание. Отсюда амбивалентное отношение к тотему и к табу. Этот миф показывает нам, насколько тесно связаны эти два понятия.
  10. Внутри мифа содержится ещё один важный мотив: отождествление с Отцом через тотем. Примитивный человек, чьё коллективное мировоззрение соответствует индивидуальной регрессии, не может интроецировать потерянный объект. Он может только его инкорпорировать, то есть поглотить, разрушить, съесть. Поэтому в особые дни табу снимается — и всё племя придаётся кровосмесительным оргиям и ритуальному убийству и поеданию тотемного животного. Эти ритуалы отличались искренней жестокостью и самозабвенностью участников. Можно сказать, что племя испытывало катарсис. Позднее, в более цивилизованной форме поедание тотема (инкорпорация) сменилась причастием (итроекцией), когда с Отцом отождествляется не просто сын, но один из братьев. Каждый из племени не был равен тотему — всё племя являло собой единый тотем. Религиозная паства атомарна, но каждый её атом стремится быть как можно ближе к богу. Эти вопросы будут подробно разобраны Фрейдом в работе “Психология масс”.
  11. Что же произошло дальше? Отцеубийство стало филогенетическим фактором. Табу на инцест и убийство тотема (считай, Отца) передавалось из поколения в поколение, утрачивая ясность своих предпосылок, но вызывая у каждого человека бессознательный отклик. Племена, в которых запретные влечения подавлялись, нашли спасение в сублимации: возможно, так зародилась первобытная культура. Кроме того, запрет на инцест оказался генетически выгоден, что стало дополнительным фактором сохранения именно тех племён, в которых тотемизм и экзогамия имели место. Но если бы человек не вышел из нарцистической ловушки собственного всемогущества, если бы он не боялся хотя бы кары за убийство Отца, он не смог бы развиться до эдиповой (фаллической) фазы и не “пронзил реальность” своей первобытной культурой.
  12. В заключении Фрейд вновь подчеркивает, что его исследования по антропологии необходимы, в первую очередь, для лучшего понимания психоанализа. И наоборот. Веру дикаря во всемогущество мысли (и собственных желаний) мы находим у ребёнка. Контагиозность табу проходит красной нитью сквозь неврозы навязчивости. Анимистическая магия “сопровождает” психические автоматизмы, например синдром Кандиньского-Клерамбо. Многие детские игры напоминают активность диких племен. Невротики черпают своё симптоматическое вдохновение из вытесненных влечений детства. Всё это позволяет Фрейду провести ось “ребёнок, дикарь, невротик” и существенно продвинуться в своих аналитических изысканиях. Отец психоанализа также даёт хороший совет учёным из других сфер не стесняться и использовать аналитический подход в своей работе. Как покажет история, этот совет поможет очень и очень многим.

Уточняющие замечания

  1. Тотем — это коллективная идентичность, единственная общность, формирующая племя. Нельзя сказать, что “кровные родственники по материнской линии все принадлежат к тотему” — это не аналитический подход. Точнее будет: “мы все суть тотем” или еще лучше “я (коллективное) есть тотем”.
  2. Эта работа показывает, насколько обогащают друг друга психоанализ и антропология. Открытие Фрейда в том, что он увидел в тотемизме проявление эдипова конфликта. Цепочка рассуждений вполне очевидна, если принять во внимание групповую идентичность: “а) тотем = Отец, б) мы все = тотем, потому что убили Отца, в) ожидание кары — значит, тотем табуирован, г) любая женщина нашего тотема также табуирована, ибо сама есть тотем”. Но есть и другая линия: “а) мать заботится о потомстве, она “хороший объект”, б) я убеждаюсь, что не всемогущ и ищу защиты, в) я выбираю “хороший объект” и переношу на него либидо”. Эти два момента вступают в диалектическое противоречие, которое не может разрешиться, потому что как минимум один из моментов вытеснен. Современный человек не может и не должен возвращаться к такой постановке конфликта. У него уже нет примитивных механизмов отреагирования бессознательного напряжения. Поэтому возвращение и обострение эдипальной ситуации воспринимает психикой как крах вытеснения и требует “срочных мер” в виде неврозов.
  3. Фрейд делает попытку перенести свои рассуждения и на современную религию. В самом деле, для религиозных культов характерны всевозможные очищающие катарсические ритуалы, а тема греха (падения, сансары…) является ключевой. Всё многообразие религий и культов имеет общий лейтмотив — и Фрейд смело подбирается к “автору” этого мотива. Осознать и выговорить причины невроза — значит победить невроз. Как знать? Может, открытие Отца психоанализа позволит его непослушным сыновьям проявить запоздалое послушание и вырваться из тисков веры в собственную греховность?

Кнсп. Massenpsychologie und Ich-Analyse

Конспект работы «Психология масс и анализ Я»

(1) Философское понятие «другого» традиционно ассоциируется с Лаканом. Тем приятнее было обнаружить в самом начале «психологии масс» следующую фразу: «В душевной жизни человека другой всегда оценивается как идеал, объект, сообщник или противник, поэтому индивидуальная психология с самого начала является одновременно и социальной психологией…». Из этого следует, что «противоположность между социальными и нарцистическими душевными актами принадлежит к области индвидуальной психологии».

Это вступительное цитирование было необходимо, чтобы показать: Фрейд вовсе не переходит в область массовой психологии. Напротив: он приближает эту область к психоанализу, эффективно (и эффектно) объясняя самые противоречивые феномены массы.

Но что такое масса? Возвращаясь к первому абзацу, масса – это другой, ставший Другим в силу количества, но не качества. Или: масса – это толпа, обогащенная локальными и дальними либидозными связями. Или: масса – это результат синхронной регрессии большой группы людей. Вместо многообразия определений можно начать с феноменологических характеристик. Что мы наблюдаем у массы? Чем можем охарактеризовать её и тем самым отличить от простой толпы?

Масса не признаёт задержек. Ни в исполнении желаний (импульсов), ни в принятии решений (образы вместо слов), ни в обработке информации (сказанное вождём будет мгновенно принято на веру), ни в либидозных сдвигах (внезапная ненависть к вождю, паника и другие важные примеры, до которых мы скоро доберемся). Масса оказывает качественно новое влияние на свои элементы. Она меняет спектр реакций личности, снимает запреты, поляризует мировосприятие, «побеждает инстинкт самосохранения». В массе господствуют механизмы «гипноидного» характера: заражаемость, восторженность,..

Многие теоретики массовой психологии сходятся в описании этих феноменов, однако в интерпретации и структуризации опыта имеются существенные расхождения. Так, Фрейд признает вклад теоретика Лебона, но обращает внимание на лакуны в выкладках последнего. Эти лакуны Фрейд заполняет с помощью психоанализа, получая тем самым простую и гениальную модель массовой психологии. (Модель работает, проверено на опыте).

Выделим основные слабые места у Лебона. Первое. В его модели нет места Вождю, субъекту, который становится объектом чужих либидозных амбиций, чтобы потом сделать других своими объектами. Второе. Лебон называет новыми те качества массы, которые как раз являются «старыми» и типичными для отдельного субъекта. Просто, как объясняет Фрейд, эти качества были вытеснены, а массовая регрессия ослабила защитные барьеры психики. Третье. Лебон рассматривал феномены внушаемости и заразительности как отдельные аспекты, поэтому не смог раскрыть их суть во всей полноте. В психоанализе хорошо изучена либидозная природа гипноза (например, у Ференци в работах на тему интроекции), и вопросы психологии масс становятся хорошим испытательным полигоном для психоаналитической теории.

(2) Следующим уровнем после феноменологии является морфология, то есть классификация на основании внешних признаков и генезиса. Первый этап предполагает многообразие классификаций, так как неизвестно, какая из них окажется теоретически ценной. Так, авторы до Фрейда разделяли массы по степени гетерогенности, по произвольности возникновения, по масштабам, по наличию иерархии. Наиболее интересными оказались две «дороги». Одна привела в конечном итоге к трудам Фуко о биополитике и микрофизике власти (то есть насилия). Философский дискурс постструктурилазма очень близок психоаналитическому. Наверное, даже ближе, чем хайдеггерианские пируэты вокруг Dasein. Поэтому вторая «дорога» уходит не так уж и далеко от первой: речь идёт о разделении масс по наличию и роли Вождя, фиктивного Другого, глобального ритмоводителя, чёрного зеркала.

Ясно, что чем дальше масса от своей природной функции (хозяйствующая кооперация), тем острее нужда в искусственных объединяющих факторах. И чем масса больше, тем труднее фигуре Вождя воплощать либидозные ожидания всех участников массы. Фрейд рассматривает два наиболее ярких и набивших оскомину прогрессивному человечеству примера: армию и церковь. Что их объединяет? Инертность, принудительный акт инициации, проблематичность выхода из массы, ритуальный и регулярный характер собраний, регламентация жизни элементов массы. Но главное – сложная, фрактальная фигура Вождя, миф о том, что Вождь любит всех в равной мере. Здесь, правда, есть различие в преобладающей идентификации. Паства однородна и жаждает равенства, чтобы в этом равенстве каждый мог приблизиться к богу. Армия иерархична и предполагает продвижение вверх по службе за некие заслуги. За какие? За поступки, приближающие солдата к образу идеального бойца. Иными словами, образ Вождя в армии интроецирован, поглощён, растворен среди рядовых бойцов. Для паствы этот образ только подлежит интроекции, ибо вместилище является изначально греховным и нечистым. В армии идентификация направлена на братьев по уровню иерархии, в пастве – на синархический узел (божество).

(3, 4) Фрейду (и нам) могут возразить, что идентификации недостаточно для возникновения столь впечатляющих структур. Отец психоанализа использует теорию либидо, чтобы раскрыть сущность связей между элементами массы. Мы ведь существа гиперагрессивные и гиперсексуальные, и только мощные социо-культурные запреты не дают нам проявить свои импульсы. Масса является гиперсоциумом, поэтому её репрессивное качество, достигнув некоторого предела, переворачивается в свою противоположность. Действие запрета смещается с импульсов ОНО на контролирующие функционалы Я.

Но прежде, чем возникнет масса, обычная толпа (группа) должна получить некий цементирующий материал. Им является либидозная нагрузка «ближнего своего», направленная в пока ещё приемлемый, нейтральный канал: например, ощущение классовой общности, идейной солидарности – всё это примеры социальной сублимации, которая в обычных обстоятельствах играет вполне конструктивную роль. Через эту нагрузку осуществляется взаимная идентификация элементов массы друг с другом, однако это состояние неустойчиво (вплоть до противоположности: чувство братства и равенства легко заменить на ту расовую, классовую или иную ненависть). Малое колебание в соотношении влечений Я (к самосохранению) и сублимированного Эроса может привести к таком феномену, как паника. Стоит только Я вновь остро ощутить свою атомарность, как запускается процесс лавинообразного распада массы. Поводом для паники может стать даже иллюзорная опасность. Важно, что сил взаимной нагрузки уже недостаточно.

Итак, взаимная идентификация (и нагрузка) затрагивает поверхностные слои ОНО, локализовано в основном в областях «социального контакта» Я и R (внешней реальности). Этот процесс в основном сознателен и имеет объективные социальные предпосылки. Его неустойчивость является не контраргументом, а убедительным доводом в пользу психоаналитической теории. В самом деле, даже такой «слабый» фактор способен держать войско боеспособным в отсутствии военачальника, а паству смиренной без всякого пастора. Значит, такая идентификация выполняет еще какую-то важную функцию. Какую? Мне не хватало этого момента, чтобы продвинуться в понимании «психологии масс» Фрейда. К счастью, я нашёл ответ в трудах Ференци.

«В основе любого чувства симпатии лежит бессознательная сексуальная позиция. Когда встречаются два человека, бессознательное обязательно делает попытку переноса. Если бессознательному удаётся в чисто сексуальной или в сублимированной форме (уважение, дружба,…) сделать этот перенос приемлимым для сознания, то между двумя людьми появляется симпатия». То есть, любая идентификация теоретически служит для разрядки импульсов ОНО.

Это диалектическое единство отождествления и нагрузки достигает своего пика (ввысь вглубь бессознательного) в фигуре Вождя. Вождь, подобно чёрному зеркалу, отражает все скрытые вытесненные импульсы элементов массы. Вождь является сверхчеловеком не потому, что он сам соблюдает запреты, а потому, что он клеймит их нарушение как высшее благо. С ним не только легко, но и приятно (в смысле Lust) отождествиться. Либидо массы фокусируется на фигуре Вождя и рассеивается-отражается, окутывая массу равномерным дисперсным облаком, создавая опьяняющий аромат иллюзии всеобщего равенства перед Ним.

(5) Опасность Вождя в том, что его отношение к запретам носит крайне амбивалентный характер. Он напоминает перевёрнутое древо: синие цветы его власти расцветают в тёмных глубинах ОНО, но корни переплетаются с фрактальными нитями СВЕРХ-Я. Вождь – это репроекция, локус проективной идентификации, но для кого? Источник света в этом театре теней находится в СВЕРХ-Я. Субъект видит своё развитие через сравнение со своими идеалом, но масса заставляет его отождествиться с фигурой Вождя. Это «энергетически выгодно» для психики, так как планка личного идеала сбрасывается вниз, к ногам Вождя. Теперь можно отождествиться с идеальным призраком и тем самым ощутить себя собственным идеалом. Та же идентификация, только на уровне СВЕРХ-Я, только работающая не столько на разрядку импульсов, сколько на индульгенцию за нарушение сопряжённых запретов. В этом секрет «гипноза», что никакого гипноза нет. Есть интенсивный перенос, неконтролируемый Я, соединяющий ОНО и СВЕРХ-Я. Через этот перенос Вождь становится объектом влюблённости. Он отказывается от собственной субъектности в обмен на роль призрака и призрачную же власть над массой.

(5, 6) Но почему СВЕРХ-Я так остро реагирует на эту фигуру? Ведь реальной власти за вождём очень часто нет. И если масса вдруг осознаёт, что этот «Другой» — всего лишь «другой», то либо распадается, либо устраивает распад вчерашнему лидеру. На ум приходит единственный миф XX века – миф об отцеубийстве. Не буду пересказывать содержание и психоаналитическое значение мифа (это сделано в конспекте «Тотема»). Убитый реальный вождь, альфа-самец первобытной орды становится призраком, безликим и немым укором за совершенное преступление. Он диктует запреты и ритуалы, из внешнего источника закона он становится Законом внутренним, одним из столпов лакановской триады.

Орда гомогенна, и для субъекта со слабым Я энергетически выгоднее делегировать собратьям свою функцию контроля над импульсами ОНО. Но собрат так же слаб, как и ты. И он перебросит ответственность дальше, на всех «рядом стоящих». В этом масса напоминает нуклоны в ядре, которые удерживаются вместе с помощью постоянного обмена виртуальными мезонами. Где же здесь Вождь? Не на трибуне, нет. Вождь растворён в этой ответственности, в ожидании кары. Он и есть этот виртуальный мезон, который сковывает нуклоны. Если нуклон вдруг получит достаточно энергии, он покинет ядро, с некоторой вероятностью спровоцировав альфа-распад. Так в улье иногда рождается новая матка, которая уводит за собой часть роя, оставляя свою старую коллегу на законном месте.

(6, 7) Итак, масса регрессирует до орды, репроецируя на вождя не столько свои импульсы, сколько свои запреты, своё СВЕРХ-Я. В этом состоянии либидонозная нагрузка носит особой, архаический характер. Объект переноса унифицируется, сводится к фигуре. Это существенно повышает склонность к гипноидным (то есть подобным гипнозу) состояниям. Орда грезит наяву, галлюцинирует призраком убитого Отца, желает его воскресить и тем самым искупить грех. Личность вождя (в отличие от личности гипнотезера) здесь практически не нужна. Даже больше. Чем больше в ней деструктивности и склонности к инфантильному нарцизму, к всемогуществу – тем сильнее регрессия. Итак, гипнотизер как объект переноса снят (в диалектическом смысле). Вместо него осталась фигура, которую каждый элемент массы достраивает, конструирует по-своему. Если же регрессия продолжится и дальше, то есть к моменту, когда Отец был еще жив, масса станет неуправляемой даже для вождя. Точнее, вождю придётся прикладывать уже вполне конкретные усилия, чтобы контролировать массу. Здесь в игру вступает масса второго порядка, собранная вокруг вождя на совершенно других принципах. Так, партия может увлечь за собой широкие массы, но для удержания власти нельзя допускать смешение этих двух масс. Реализуется как бы лестницы Витгенштайна, только в социальном ракурсе. Пожалуй, можно сказать: по мере регрессии безобъектные процессы захвата и рассеяния либидо уступают место гипнотической (а затем, и дисциплинарной) манипуляции. За этой чертой лучше применять модель Фуко, чем Фрейда.

(8) Любопытно, что модель либидозных связей (локальных и лидерских) перестаёт работать как раз там, где регрессия отнимает у человека его СВЕРХ-Я. Все теоретические выкладки работы Фрейда сходятся в последней главе. Тут читателя ждёт сюрприз: он думал, что читает книгу о психологии масс, а оказался в святая святых психической жизни Я. Объединяя экспериментальный материал, Фрейд подводит нас к более глубокому пониманию топической модели. Помимо градации по степени осознанности, теперь можно различать психические инстанции по их генезису и (раз уж это топология) по взаимному действию.

Главный вывод. Работа «психология масс» подводит нас к понимаю важного парадокса. За связь субъекта с R отвечает Я. Но конституирование отношений с обществом происходит в СВЕРХ-Я. И обратно: СВЕРХ-Я является социальным продуктом. Снятием этого диалектического противоречия является субъект культуры, то есть личность. Насколько он целостен? Пожалуй, здесь ответ зависит уже от конкретной философской школы. В психоанализе мы гарантируем нашему дорогому субъекту известную степень расщепленности, чтобы он мог постоянно развиваться через рефлексию и психические конфликты.

На этой оптимистичной ноте я закончу первую часть, оставив на десерт разбор второй топики (то есть до работы «Я и ОНО»).

 

Связь с другими работами

  1. Триада субъекта по Лакану. В нашей жизни всё время есть другой, но он есть именно в нашей жизни. С другим мы общаемся через триаду закон-структура-язык, эта же триада осуществляет постоянное конституирование другого. Фактически, главная ось нашей рефлексии имеет массовое (групповое, если смотреть оригинал) происхождение. И обратно, динамика нашей психики ведёт к изменению восприятия другого, то есть к сдвигу всех аспектов нашего социального бытия.
  2. Интроекция по Ференци. Фрейд в «Трёх очерках» пишет, что при регрессии либидо использует старое русло инфантильной сексуальности. В данном случае объектом нельзя обладать, значит его надо интроецировать (съесть) и уже с интроектом делать всё, что душе угодно. На бессознательном уровне, конечно. Правда, существует риск, что интроецированный объект будет слишком нагружен. Тогда он станет влиять на психическую динамику.
  3. Прообраз зависти по Кляйн. а) орда: враждебные друг к другу молодые самцы объединились, чтобы свергнуть Отца, б) конкуренция – сублимация враждебных импульсов по отношению к другим членам общества, в) ревность к родителю в конечном итоге уступает место отождествлению и подражанию, что способствует передачи опыта, г) зависть (привет Кляйн) к монарху, богу, жрецу, воину… проходит через систему табу, постепенно превращаясь в почитание и поклонение.

Кнсп. Triebe und Triebschicksale

Конспект работы «Влечение и их судьбы»

Одним из основных понятий психоанализа является влечение. Именно подавленные влечения становятся одной из причин образования неврозов. Поэтому разобраться в этом вопросе совершенно необходимо.

(1) Влечение — психическое раздражение. Развернём данное определение. Раздражение здесь имеет общеизвестный смысл биофизического (физиологического) воздействия среды на организм. Это воздействие может быть как продуктивным (избыточная освещенность), так и негативным (отсутствие продуктов питания). Психика, отражая реальность, «переводит» раздражения в потребности. Последние, являясь продуктом сознания, удовлетворяются в зависимости от уровня организации «отражающего слоя». Самые примитивные потребности могут быть удовлетворены моторной (физиологической) активностью: бегством, поглощением, выделением… Факт такого удовлетворения (или депривации) становится достоянием психики — представлением. Это представление снабжается аффектом, так как удовлетворение потребности приносит удовольствие. Но совершенно особым для психики являются такие раздражения, от которых никакая мускульная активность не спасает. Эти раздражения стали чем-то внутренним, оторванным от физической реальности.

Таким образом, в психике сохраняется представления всех компонент раздражения: потребности, способа удовлетворения, сопутствующего аффекта… Этот сложный психический коррелят раздражения и называется влечением. Также влечениями являются подобные структуры, которые создает психика на основе сохранённых ранее представлений. Получается, что психика способна сама создавать для себя дополнительные раздражения и стремиться к их удовлетворению. Это явление не типично для сугубо физиологических потребностей. Поэтому сообразно выделять психически обусловленные раздражения в отдельную, качественно новую группу — влечения.

(2) Будучи психическим эквивалентом раздражения, влечение должно отразить и его основные характеристики.

а) Натиск, напряжение (Drang) – энергетический эквивалент физической работы, которая необходимо порождается влечением. Сама двигательная активность может и не быть явно выражена, но по закону сохранения, связанные с нею представления обнаруживаются в психике. Напряжение влечения имеет импульсный характер — это не просто количество энергии, это локализованный во времени или ассоциативно максимум.

б) Количество (напряжение) является снятым качеством. Поэтому логически целесообразно выделить (качественно определенную) активность как отдельную характеристику.

в) Источник напряжения — либо физиологическая область (орган, модальность восприятия…), либо его представление. Более диалектически — психосоматический процесс, раздражение которого в душевной жизни воплощается через влечение.

г) Целью влечения всегда является устранение раздражения в источнике, а точнее — достигаемое при этом удовлетворение. Цель всегда рассыпается на множество цепочек из промежуточных целей, каждая из которых ведёт к частичному удовлетворению. Это важный момент, так как возможна фиксация на промежуточной цели, что ведёт к задержке в достижении исходной цели или вовсе отказа от неё.

д) Объект влечения: реальный объект или его представление, посредством которого достигается цель влечения.

(3) Объект является самой изменчивой характеристикой влечения. Один объект может отвечать различным целям. Обратно: каждая цель может требовать взаимодействия с различными объектами. Возможна ситуация, когда объект «перегружен»: на нём замыкается слишком много целей, либо взаимодействие с ним порождает особенно сильные переживания. В этом случае возникает фиксация — особенно тесная привязка влечения к объекту, ведущая к сильному сопротивлению против изменения объекта (и цели). Если влечение фиксируется на одной из промежуточных целей, его можно назвать частичным. Если нагруженные частичными влечениями объекты (их представления) соединяются между собой ассоциативными связями, то частичные влечения могут сплетаться, образуя новое (в какой-то мере целостное) влечение. В этом проявляется особая динамика представлений в различных инстанциях психического. Особенно ярко сплетение частичных влечений проявляется на примере становления полового влечение. Оно является вершиной целостности различных стремлений к различным чувственным удовольствиям. Его цель (продолжение рода) и объект (наиболее подходящий для этого человек противоположного пола) не отменяют всех предыдущих целей и объектов, но включают их, примиряя всевозможные противоречия и двойственности. Такое сплетённое влечение является чем-то существенно большим, чем сумма всех своих составляющих.

(4) Как уже говорилось, удовлетворение влечения сопряжено с удовольствием. Однако последствия не всегда столь однозначны: они могут включать и осуждение (со стороны себя или общества), и перевозбуждение, и преодоление сопутствующих неприятных ощущений (брезгливости). В таком случае психика старается защититься от влечения, дабы избежать внутренних конфликтов, минимизировать энергетические затраты, снизить общее напряжение. Это ведёт к разнообразным механизмам защиты от влечений.

Сначала психика старается вовсе не допустить формирования аффекта (то есть энергетической компоненты влечения), оттесняя (вытесняя) представления целевого объекта из сознания. Этот механизм разобран Фрейдом в работе «Бессознательное». Альтернативой является сохранение объекта в сознательном, но десексуализация аффекта, перевод активности в нейтральную плоскость, меняющую характер удовольствия. Эта замена чувственного органического удовлетворения на умственное (или творческое), модификация исходной цели, называется сублимацией.

Вытесненное представление не исчезает, а продолжает развиваться в бессознательном, часто группируясь с другими его элементами без каких-либо строгих логических ограничений. При этом представление не прекращает попыток прорваться в сознание. Поэтому в некоторых случаях, чтобы не «тратить энергию» на постоянное вытеснение, психика может создать новое, которое будет прямо противоположно исходному: или по своему содержанию, или по вектору активности,. Это так называемое реактивное образование.

Если же аффект всё-таки сформирован, психика может сформировать чувство вины и ряд других негативных (или даже дестркутивных) представлений о себе. Это своего рода реакция сверх-я на нарушение запрета. Даже если представление претерпевает повторное вытеснение, аффект остаётся и нагружает представления, связанные с чувством вины, раскаяния… В таком случае влечение имеет место обращение против собственной личности.

(5)  Обращение влечение, образование противоположной реакции — важнейший фактор развития человека как личности. Коль скоро всё развитие есть диалектическое разрешение противоречий, мы обязаны рассмотреть основные пары противоположных переходов. Противоположность может формироваться относительно залога активности и относительно содержания.

Фундаментальные противоположные пары влечений восходят к инфантильной сексуальности. Для ребёнка получение удовольствие от сосания материнской груди постепенно начинает дополняться желанием агрессивно овладеть объектом. Наибольшего развития этот садистический компонент достигает в раннем детстве и проявляется в жестоких играх со сверстниками. Сам факт причинение боли не является желаемым, более того — ребёнок может вообще не замечать страдания других. Но если на этом этапе происходит фиксация, в зрелом возрасте садистическое влечение вполне может заявить о себе.

Из-за высокой нагруженности влечения, а также из-за осуждения (самоосуждения) психика защищается от садизма. Не будучи способной вытеснить аффект (что невозможно), психика вытесняет объект садизма — лицо, подлежащее насилию. Оставшись без объекта, аффект обращается на себя. Так активный садизма превращается в свою пассивную модификацию — мазохизм. Этот первичный мазохизм нельзя трактовать как желание испытывать страдание. Наоборот — субъект всё ещё хочет мучить другого, но способом достижения цели теперь является идентификация со своим мучителем. Но вытесненное представление продолжает испытывать нагрузку либидо, поэтому вытеснение его усиливается, поэтому теперь для мазохизма нужен не объект для идентификации, а новый субъект. Желание страдать, чтобы идентифицироваться с мучителем, сменяется ненавистью к себе и поиском «полноправного» мучителя. Таким образом, для пары садизм — мазохизм, наблюдается переход от активного через пассивный к возвратному. Мучить — быть равным мучителю — мучить себя.

Аналогично происходит с другой парой влечений: эксгибиционизм — вуайеризм. Активным залогом является желание демонстрировать свои половые органы. «Предысторией» этого влечения является аутоэротическое разглядывание собственных органов. Когда появляются объекты, влечение естественно распространяется и на них. В процесс социализации на собственную наготу накладывается запрет — влечение обращает свою цель: превращается в желание разглядывать, пассивно созерцать. Часто вуайерист желает также оставаться невидимым, что подчёркивает пассивную модальность. В случае сильной фиксации и слабости эго это влечение приобретает болезненные формы. При нормальном развитии оно становится компонентом целостного полового влечения: выбор «приятного глазу» партнёра, обмен взглядами, стриптиз как элемент предварительных ласк…

Три залога: активный, пассивный и возвратный — образуют трёхфазную структуру. Стартовая точка в этом пространстве определяется конституцией. Затем идёт «блуждание» влечения по некоторой траектории. Развитие влечения представляет сложную единство и борьбу трёх залогов, равно как и трёх интенций (любви, ненависти, противоположности).

(6) В отличие от садизма-мазохизма, любовь и ненависть происходят из принципиально разных истоков. Единство и борьба любви и ненависти называется амбивалентностью, которая проявляется в отношении практически со всеми значимыми объектами. Любовь считается первичным (аутоэротическим) чувством, которое по мере развития обретает три своих противоположности.

а) Любовь — ненависть

б) Быть любимым — любить

в) Испытывать любовь или ненависть — быть равнодушным.

// Можно сделать предположение, что пара в) возникает как снятие пары а). По аналогии можно было предложить, что есть и пара «направленная любовь — безобъектная любовь», но это является излишним, так как аффект и так является лишь энергетическим аспектом влечения и может рассматриваться безотносительно объекта.

Три компонента диады «Л-Н» соответствуют этапам развития отношений с внешним миром. Сперва ребёнок не разделяет себя и внешний мир. Однако вскоре он замечает, что вместе с удовольствиями испытывает и раздражения. Тогда реальность разделяется на две области: а) всё, что приносит удовольствие и поэтому заключается внутрь (интериоризуется), б) всё, что приносит раздражение и поэтому отбрасывается, проецируется. Ребёнок любит источники удовольствия (себя, точнее, особое Я, Я-удовольствие) и ненавидит источники раздражения, то есть внешний мир. Это чистый нарцизм, поскольку в объектах не просто нет нужды, но они и нежелательны.

Далее ребёнок начинает искать защиту от раздражений и предпринимает попытку к бегству. Здесь он обнаруживает, что есть объект, который способен защитить его. Единственным пока объектом, который не приносит раздражения, а спасает от них, является мать. Так включается второй компонент диады: любить (себя и Я-удовольствие) и быть любимым (матерью). В случае трудностей на этом этапе, вместо включения второго компонента диады, может наблюдаться болезненное отождествление себя с матерью, которое впоследствии начинает работать для всех «хороших» объектов. Это чревато тем, что субъект будет не в состоянии адекватно реагировать на наличие у объекта как хороших, так и плохих качеств. Это приведёт к расщеплению как форме защиты.

Наконец, ребёнок учится управлять своими потребностями, а заодно и пытается подчинить внешний мир. Те объекты, которые по объективным причинам подчинить не удаётся, вызывают естественную ненависть. Чтобы не возникло энергетического переполнения, необходимо примириться с нейтральностью большей части реальности. По той же причине нельзя и бесконечно пополнять множество любимых объектов (источников удовольствия и возбуждения). Так включается третий компонент диады, а именно наличие — отсутствие (как любви, так и ненависти).

(7) Компоненты диады Л-Н связаны также и с полярностями психики: реальностной, экономической, биологической. Я противопоставляется объекту (шире — внешнему миру), что является результатом моторного опыта бегства — это реальностная полярность психики. Соответственно, экономически можно противопоставить разрядку и напряженность. Хотя на первом этапе, пока возбуждение ещё слишком мало, можно ограничиться противопоставлением удовольствия и неудовольствия. Последнее энергетически невыгодно, так как связано с раздражением, с необходимостью энергетических затрат. Наконец, биологическая полярность проявляется в выборе между активностью и пассивностью (в дальнейшем — между мужским и женским), что соответствует двум биологическим режимам: реакции и перцепции.

Подобные параллели надо проводить осторожно, потому что в смене активности на пассивность также проявляется и экономический, и реальностный аспект и т. д.

Избранные цитаты

  1. «…судьбы влечений-обращение против собственного я и превращение активности в пассивность зависят от нарциссической организации я и отмечены печатью этой фазы».

Нарциссическая организация базируется на а) отторжении объектов, б) попытки увидеть во всех объектах себя, в) любви себя во всевозможных «внешних» проявлениях. Обращение против себя — это по сути поиск объекта влечения (или его противоположности) исключительно внутри себя. Предсказуемая неудача этого поиска вызывает негативные эмоции, которые направлены (за неимением альтернативы) опять-таки на себя.

Далее, с точки зрения нарцизма, «посторонние» объекты вообще не могут воздействовать на Я. Если объект остался нагруженным влечением, то субъект уже увидел в нём себя. Следовательно, невозможно отдельно назвать такой стиль, как активно воздействие на этот объект, так как он «подобен мне». Пассивность и активность фактически уравниваются. Выбор совершается на основе экономического принципа: пассивность просто требует меньше энергии. Нарциссическая организация существенно облегчает превращение активности в поссивность, стирая грань между этими двумя залогами.

  1. «Любое влечение можно разложить на отдельные, разделенные во времени и одинаковые в рамках (любого) временного отрезка всплески, которые ведут себя по отношению друг к другу подобно последовательным извержениям лавы».

Напряжение, порождаемое влечением, должно накопиться, иначе его разрядка не принесёт ожидаемое удовольствие. С другой стороны, влечение, будучи элементом психического, содержит в себе множество связанных представлений, каждой из которых может соответствовать «своему» элементу телесного или чувственного переживания. Плюс к этому, часть этих представлений может быть вообще вытеснена. Чтобы «заявить о себе» и попасть в фокус внимания, этим представлениям тоже нужно время и определенный запас энергии. Часто извержение одного влечёт активацию другого и так далее.

  1. «Правильное начало научной деятельности состоит в описании явлений, которые затем группируются, классифицируются и вводятся во взаимосвязи. Но уже при описании нельзя не применить к материалу некоторые абстрактные идеи, которые берутся, конечно, не только из нового опыта».

Здесь Фрейд говорит о научном методе, который необходимо содержит в себе момент априорного обобщения. Это обобщение позволяет предположить наличие некоторых закономерностей, которые затем проверяются на опыте. Часто для совершения следующего обобщающего шага нужно абстрагироваться от наблюдаемых явлений и рассмотреть также то, что не наблюдается или могло бы наблюдаться.

Также важнейшим элементом любой теоретической работы является рассмотрение предельных случаев. Например, теория относительно при устремлении скорости света к бесконечности переходит в классическую механику. И естественно, что такие предельные переходы невозможно реализовать на опыте.

Кроме того, обобщения используются для построение всё более сложных моделей. В то же время, экспериментальной проверке подвергают либо относительно упрощённые модели, либо полученные на основе сложных частные решения. Теоретическое исследование абстрактно, экспериментальная проверка конкретна.

Фрейд. По ту сторону принципа удовольствия

Конспект работы Фрейда “Jenseits des Lustprinzip”

Эту работу Фрейда читать и “переживать” было трудно. Во-первых, потому что поля книги быстро заполняются заметками, идеями, ассоциациями, вопросами. Во-вторых, “Jenseits des Lustprinzip” — диалектическая работа, её нельзя конспектировать строго по плану, как нельзя загнать в рамки статического конспекта “Науку логики” Гегеля. Здесь метод тождественен содержанию, необходимо сохранить и показать динамику психоаналитического (диалектического) дискурса.

Как известно из других работ Фрейда (“Бессознтельное” и “…нарцизм”), субъект изначально воспринимает не объектный (дискретный) мир, а сплошной поток удовольствия и неудовольствия. Реакция на поток раздражителей — чисто моторная (бегство либо поглощение), что обусловлено филогенетически. Постепенно поток раздражителей расщепляется. Подробно модель “хорошего и плохого объектов” для младенца разобрана у Мелани Кляйн. Младенец начинает “галлюцинировать” о материнской груди, наделяя её расщепленный образ двумя регистрами свойств. Это своего рода “прапроекция”, по выражению Ференци.

Но зачем психика стремится заменить отсутствие источника удовольствия наличием его негативного образа? Возможно, психика еще не выучила правило отрицания. Возможно, что она так обеспечивает необходимую инерционность восприятия. Это первый контур принципа константности. Идеалом этого принципа является “золотая”, или “идеальная”, “бесконечная” грудь (выражение Кляйн): то есть, её атемпоральный управляющий интроект. Принцип константности проявляется также в стремлении всех организмов сбросить напряжение, поддержать гомеостаз, вернуться в минимум потенциальной энергии. Любое влечение или “чрезмерное” удовольствие — это угроза не только энергетическая, но и структурная. Бессознательное не признает времени, однако импульсы влечений могут стать внутренними часами, лишив психику атемпоральности.

Когда физиология “побеждает” еще слабую психику, в бессознательном запускается ход времени. Параллельно (независимо) с этим появляются и первые управляющие интроекты (пусть и в расщепленной форме). Теперь импульсы влечений проходят через эту нелинейную, дискретную среду, подстраиваясь тем самым под внешнюю реальность. Это не столько “компромисс”, сколько простое искажение “сигнала”: внесение в него временных задержек, уменьшение амплитуды, сглаживание и т.д. Так на принцип удовольствия накладывается принцип реальности. Принцип константности играет в этом наложении важную роль: он обеспечивает периодическое, бесперебойное “тикание” психических часов. Однако в диалектическом пределе он переворачивается, заменяя колебания на прямую линию остановившегося пульса.

Фрейд приводит в качестве примера игру ребенка, обделенного материнской заботой. В двух словах: это игра “прочь — назад”, с помощью которой детская психика вновь и вновь воспроизводила травмирующий опыт, чтобы лучше его интроецировать, как бы овладев ситуацией через её симулякр. Таким образом он обеспечивает константность управляющих интроектов. Если бы он вынужден был осознать в полной мере ситуацию брошенности, это потребовало бы интроектной ревизии, к чему детская психика вряд ли готова.

Однако взрослый человек вполне может сочетать такое стабилизирующее воспроизведение с постепенной интроектной ревизией. Аффективно нагруженный травматический опыт стал управляющим интроектом. Теперь он вносит свой вклад в “тиканье внутренних часов”, периодически вызывая приступы тревоги, сны с повторением сюжета травмы, посттравматические реакции и пр. В ряде случаев такое повторение ведет к закреплению власти интроекта, и тогда нужна работа ференцианского психоаналитика или клиент-ориентированная терапия. Но если психика справляется, то через повторение происходит овладение опытом, и психика справляется с травмой. Здесь особенно важно следующее: единственной энергией в модели Фрейда (и наших построениях тоже) является либидо. Чтобы что-то сделать с интроектом, психика сгущает вокруг него либидо, что сопровождается известной притягательностью травматического опыта и небытия в целом. Эту проблему подробно разбирает Ференци в своих работах о патоневрозах. Я рискну предположить даже, что введение Танатоса в данном контексте обусловлено скорее мистической зачарованностью, которую мы испытываем при соприкосновении с самыми темными уголками нашей реальности.

Поэтому все эти опыты с повторением приносят удовольствие, но находятся как бы по другую его сторону. А еще точнее — не “по другую сторону”, а “на другой стороне принципа”. Надо понимать, что перевод с немецкого здесь слишком категоричен. В выражении Jenseits des Lustprinzip используется двойной генетив: а) сам предлог распадается на Jen и генетив от Seite, б) Lustprinzip также в родительном падеже, то есть другая сторона принадлежит ему, как принадлежит к медали каждая из двух сторон. Этот оттенок хорошо чувствуется в немецкой песне “Jensteits des Tales standen ihre Zelte” — палатки стоят на другой стороне долины, но это по-прежнему долина.

Рассуждая диалектически, можно предположить, что принцип реальности есть разрешение противоречий между константностью и импульсами удовольствия. Это как бы наличное бытие. Реальность не несет в себе неопределенности. Жизнь и развитие — процесс стохастический (хаотический?). Определенность — это смерть. Но что такое определенность по Гегелю? Это небытие, соединенное с наличным бытием так, что их единство имеет форму бытия. То есть то же самое, что мы сказали выше: мы доводим период колебаний до предела, где сигнал вырождается либо в шум, либо в константу, либо в “предельный цикл”. Но мы ведь еще живы! Значит, часы все еще тикают, реальность воспринимается. Но это не наши часы. Вместо родной кукушки туда кто-то пристроил звонящий по нам колокол. И мы вынуждены ориентироваться и на эти часы тоже. Так навязчивое повторение становится принципом.

Этот принцип проявляет себя в воспроизведении ситуаций прошлого в рамках аналитического сеттинга. Такое повторение вовсе не обязано вести клиента к избавлению от невроза. Напротив, без должной проработки такого искаженного переноса анализ может оборваться по инициативе клиента. Если же проработать все аспекты переноса, то вытесненное представление испытывает избыточную нагруженность и прорвется в сознание. Часы будут тикать настолько быстро, что психике будет энергетически выгодно их попросту уничтожить (энергия пропорциональна частоте).

Экономический (энергетический) аспект логично приводит нас к идее о защите. Здесь я позволю себе вольную аналогию. Что такое импульс (аффект) в своем физиологическом завершении? Это моторика, поступательное движение к желанному объекту (или внутрь объекта). Как остановить сие безобразие? Вспомним, что кроме поступательных степеней свободы существуют еще колебательные и вращательные. Они проявляются у тех же атомов при высоких энергиях. С другой стороны, эти степени свободы обеспечивают более мелкое квантование, то есть более мягкий сброс энергии. Кроме того, и вращение, и колебание — процессы повторяющиеся, периодические. Возможно, в психике действует аналогичный принцип: повторяющийся процесс выгоднее, чем поступательный. Но этот механизм запускается, вероятно, в последнюю очередь: лишь после того, как все остальные защиты (адаптивные, зрелые, защиты Я…) не сработали. Всё-таки такое преобразование аффекта слишком дорого обходится в плане расстройки управляющих интроектов, засорения бессознательного и пр.

Фрейд диалектически последователен в своих рассуждениях. Принцип цикличности не просто останавливает внутренние часы (это неустойчивое состояние равновесие). В своей противоположности он поворачивает ход времени вспять. Время течет назад, увлекая за собой развитие и стирая самое себя.

Повторение и в самом деле более ранний процесс. Он встречается не только на механическом или неорганическом уровне, но и у простейших живых организмов. Для преодоления нового порога сложности система нуждается в потоке, в поступательном движении энергии и энтропии. Элементарность повторения видна на примере перехода от влечения назад к раздражению, к потребности. Утоление потребности (биологической) носит периодический характер. Некоторые влечения, напротив, ищут единовременной разрядки или же её отсутствия.

Психика испытывает как бы особый вид регрессии — атемпорацию — потерю всех интроектов, отвечающих за чувство времени. В пределе возврат к предыдущему состоянию означает уничтожение времени. Но для этого необходимо обнулить все импульсы влечений, поэтому принцип удовольствия в этом ракурсе оказывается “в подчинении” у мортидных влечений. Однако это не прямая подчиненность. Lustprinzip по-прежнему играет свою старую роль: разряжает напряжение и замирает до следующего восходящего аффективного фронта. Проблема в том, что принцип повторения стал повторять что-то не то.

Диалектика. Принцип удовольствия и подчинен влечению к смерти, и не подчинен ему. Если представить два полюса — влечение к жизни и влечение к смерти, то внутри каждого из них мы различим еще по два противоположных момента. Оберегая психику от перенапряжения, Lustprinzip играет роль Für-sich-sein. То есть свою способность получать удовольствие субъект делает самостоятельным источником удовольствия. Но попадая в атемпоральное поле влечения к смерти, Lustprinzip становится In-sich-sein. Удовольствие от покоя недоступно для сознания (познания).

Для иллюстрации сложных отношений между влечением к жизни и мортидными импульсами Фрейд приводит объемное и несколько (на мой взгляд) пространное рассуждение о делении клеток, филогенезе и прочих биологических опытах. Фрейд подчеркивает, что это всего лишь иллюстрация (“недостоверность нашей спекуляции повышается в силу заимствований из биологии”), которая, однако, заставляет задуматься над целым рядом вопросов.

Очень удачно его рассуждения можно дополнить относительно молодыми теориями о том, что живые системы фактически питаются не энергией, а отрицательной энтропией, то есть поддерживают внутреннее поступательное развитие, “отдавая” внешней среде избыток “цикличности”. Последнее свойство больше характерно для закрытых или автоколебательных (неживых) систем. Поступательный же поток энергии и информации (связанной с энтропией через логарифмический закон) необходим для самоорганизации и развития любой системы. Но даже и без этой подсказки мы понимаем, что на клеточном уровне стремление к жизни диалектически равно стремлению к смерти. При делении клетка возвращается к исходному состоянию, но уже в двух экземплярах.

Закон возрастания энтропии тоже никто не отменял: вся системы стремятся к тепловой смерти. Только интенсивный поток энергии и информации как бы сквозь систему способен удержать её вдали от положения равновесия. Сам акт смерти, возвращения в неорганический мир, знаменует собой еще более масштабный цикл, принцип повторения в масштабах биосферы.

Кстати говоря, противопоставляя влечение Я половому влечению, Фрейд подводит нас к мысли, что продолжение рода — та же смерть, растворение себя в партнере и — шире — в тотемической душе. Эта мысль напрашивается еще при прочтении “Тотема и табу”, где духи племени “оплодотворяют” неудачно пробежавшую мимо “священного места” женщину. Это ведь “кванты” тотема, то есть духи именно членов племени: считай, души умерших или (что то же самое) еще не родившихся.

В качестве основного результата работы Фрейд предлагает диалектически обновленную теорию влечений. Её нельзя рассматривать статически, в отрыве от первой, но только как её противоречивое развитие. Исходным пунктом является “чистое влечение” — любой импульс ОНО. Затем, при столкновении с реальностью, чистое влечение распадается на Я-влечение (отвечающее реальности и стремящееся сохранить Я) и на эротическое ОНО-влечение (игнорирующее реальность и готовое принести себя в жертву ради удовольствия). Единство и борьба этих двух влечений нарастает: в Я-влечении мы можем выделить момент бытия-для себя. То есть Я само становится объектом для либидозных амбиций ОНО. Это взаимное исчезновение Я в ОНО, и ОНО в Я становится “спокойным и простым” влечением к жизни — своего рода Dasein. Если теперь взять принцип повторения (перевернутый принцип константности) и включить его в этот Dasein как небытие, то мы получим влечение к смерти. Но не как отдельную абстракцию, но как момент становления субъекта, противоположный своему “витальному”, либидозному, эротическому и пр. компоненту. И вот тут оказывается, что тот момент принципа удовольствия, который связан с разрядкой, совпадает с моментом возвращения к покою, с небытием.

Downfall. Все впали в фантазм

Посвящается Ксении Яхно (AlisanRose)

Обязательно посетите её канал! Там выложено самое лучшее прохождение игры, о которой ниже пойдёт речь.

Введение

Как мы уже не раз повторяли вслед за Фрейдом, при психозе формируется новая реальность. Что это значит на языке представлений и аффектов? То, что помимо настоящих Я, Оно и Сверх-Я, в психике возникают так называемые эрзацы. Либидо движется внутри психотической реальности, не замечая подвоха. Созданный мир обладает внутренней логикой, наполнен настоящими аффектами, имеет свою когнитивную ценность. Более того, некоторые конфликты психика может решить только в рамках психоза. Вопрос в том, возможно ли возвращение из глубин фантазма.

В игре Dawnfall психотические механизмы смоделированы с филигранной точностью. Мир. в который попадает главный герой, обладает а) внутренней логикой, б) аффектной нагрузкой, в) функциональной ценностью. Но не всё так просто. Оказывается, что субъектов, источающих безумие, в сюжете гораздо больше..Именно поискам главного героя мы и посвятим это небольшое эссе. В следующей части мы остановимся более детально на фигуре Агнес и рассмотрим её с точки зрения семейной фантазматической коммуникации (не пугайтесь, всё окажется просто). Скорее всего, двух частей нам хватит, разве что отдельного внимания заслуживает анализ игровой эстетики в категориях Фрейда («Жуткое») и Рансьера («Эстетическое бессознательно»).

Сразу договоримся, что речь идёт о последнем, исправленном и дополненном издании игры. Его прохождение Вы найдёте на канале Ксении Яхно.

Сюжет

Пролог игры посвящён двум событием. Во-первых, главный герой (Джо Дэвис) знакомится со странной девочкой Айви. Во-вторых, трагически гибнет Робби, младший брат героя. Сразу отметим, что о втором событии герой помнит, но говорит редко, неохотно и несколько отстранённо.

Спустя почти двадцать лет герой вновь встречает Айви. Вспыхнувший роман заканчивается браком, и спустя некоторое время отношения себя исчерпывают. Пытаясь всё исправить, Джо снимает номер в “уютном” отеле — в старом мрачном здании, где кроме девушки-портье никого нет. У Айви случается припадок неизвестной природы. Супруги ссорятся и засыпают на разных постелях. На утро Айви пропадает. Героя начинают мучить яркие галлюцинации. Так оформляется завязка.

Развитие сюжета, если отбросить все эстетические и диалоговые ответвления, происходит стремительно. Нам сразу же показывают яркую галлюцинаторную реальность и — более того! — знакомят с ядром психоза: бесформенной тушей под названием Софи. С первых диалогов вскрывается и сюжетная составляющая бреда — герою необходимо уничтожить четыре воспоминания Софи, проникнуть сквозь зеркало, победить демона, спасти возлюбленную. Казалось бы: классический онейроид.

Переломным моментом в сюжете является появление внутри психоза самостоятельного источника субъектности — Агнес. Джо помогает странному доктору воскресить труп девушки, добыв мозг из некоего трупа. Агнес искренне хочет помочь главному герою. Её образ, история и роль кажутся нам критически важными для психоаналитического понимания сюжета игры.

Развитие сюжета имеет ложную кульминацию. Все четыре воспоминания Софи уничтожены, Джо проходит через разбитое зеркало. Однако катарсис едва ли связан с этим моментом. Даже “разоблачение” Агнес администраторшей не вызывает серьёзных чувств. Создается впечатление, что градус напряжения начал падать заранее постепенно, и к финалу мы приходим истощенными, расслабленными и отрешенными. Только появления Кошатницы (героини другой игры серии) вносит некоторую динамичность.

Опять же, Кошатница, является катализатором развязки. Из её находок и монологов мы понимаем, что Джо и Айви всё это время были дома, что Джо страдал психическим расстройством (но каким?), морил жену голодом и пытал электрическим током. Финал зависит от действий игрока во время прохождения. Имеет смысл сравнить все три концовки между собой.

Возможные концовки

В сюжете у игрока есть возможность совершать “плохие” поступки. Однако, если вдуматься, то зла в них столько же, сколько и искренности. Так, чтобы получить “плохую” концовку, Джо должен честно признаться Айви, что отношения себя исчерпали. Или поддаться зову плоти и не отрицать очевидного влечения к “роковой” администраторше. Я бы назвал эту концовку не “плохой”, а “реальной”. Уставшей от жизни и психованной жены, герой расставляет точки над i. Однако реальность — это палка о двух концах. Кошатница убивает Джо (шестого паразита), не давая нам никаких ответов. Психоз разрушен, но разрушен и стоящий за ним смысл.

Наиболее вероятная концовка — нечто среднее между реальностью и фантазмом. Ей можно назвать символической. Отель стал символом спасения, бегства от себя. Джо уходит из горящего дома, унося с собой труп Айви. В его разуме продолжается семиотическая проработка внутренних конфликтов. Это можно понять по тому параду собеседников, который имеет место в финале. Возможно, у Джо даже есть шанс соединить воспоминания и ощущения воедино. Здесь, однако, нас ждет первый вопрос — если Джо только собирается отнести Айви в отель, то кто всю игру там гулял? Это бесконечный цикл бреда или нечто большее?

Следуя логике Лакана, третья концовка представляет регистр воображаемого (или фантастического). Её наиболее трудно достичь и с первого взгляда она выглядит “хорошей”. Супруги живы и бегут — куда? — опять в отель. Но на этот раз между ними царит гармония. Например, Айви спасает мужа, убивая Кошатницу. Что будет дальше, в сущности, уже не важно. Мы знаем, что Кошатницу убить невозможно, поэтому велика вероятность выхода вообще всей истории на бесконечный цикл. Главное — и Джо, и Айви могут решить свои проблемы только в регистре воображаемого. На языке Лакана, воображаемое, которым пользуются как означающим, называется фантазмом.

Так как в бессознательном нет времени, то при бесконечном повторении психотического сюжета, все три концовки свершаются одновременно. Ни у героя, ни у игрока нет выбора. Три финала составляют единую триаду субъекта: реальное, символическое, воображаемое. Вопрос только в том — кто этот субъект? Кто главный герой?

Человек с топором

Игрок с самого начала понимает, что мрачный субъект с топором, который сжигает кота в печке и убивает Джо и Агнес — “альтер-эго” Джо. Это мнение только крепнет, когда Джо берет топот, убивает девушку-портье, выходит к Агнес и срывает с себя маску.

Однако Dawnfall — не та игра, чтобы предлагать очевидные ответы. Приглядимся к последовательности событий в финале. Джо берёт топор, убивает портье. Переключение на Агнес — к ней выходит субъект с топором, который всего лишь срывает с себя маску (и оказывается Джо). Затем опять следует переключение на Джо, который идет разбираться с Софи. Но всё, что он делает — это ломает топором дверь. После этого — переключение на кошатницу. Когда же “камера” возвращается к Джо, он меняет топор на бензопилу. И, опять же после переключения, Джо пытается спасти Айви. Из всего этого можно сделать неочевидный вывод: Джо-с-топором и Джо-протагонист суть разные субъекты.

Ещё более неожиданная гипотеза. Субъект с топором — не “второе я” Джо, а первое, основное и единственное. В пользу этого есть несколько аргументов.

  1. Человек с топором убивает кота. Того самого, который в прологе проявляет враждебность к Джо. Джо никогда не любил кошек.
  2. Человек с топором не убивает Джо и Агнес, а отправляет их на более архетипический уровень фантазма. Погребение заживо и бегство с балкона башни (гостиницы) — типично юнгианские сюжеты.
  3. Единственный персонаж, которому человек с топором причиняет вред — это портье. Убийство “темной версии” Агнес не мешает “обычной” Агнес появиться в финале.
  4. В реальности нашли отражения только действия человека с топором: Обгоревшие кости кота, выломанная дверь, пропавший топор. То же и с его появлениями: у электрического стула и печки. Напротив, все яркие галлюцинации Джо остались за кадром. Это наводит на мысль у двух принципиально разных расстройствах мышления. В первом случае есть Джо, который борется со своими желаниями и сверхценными идеями. Во втором — есть субъект, который всё это время сидит где-нибудь в кататоническом ступоре и смотрит свои “мультики”.
  5. В финале Джо вдруг превращается в слушателя, который весьма вяло реагирует на проповеди своих воспоминаний. Его прошлое имеет вербальную форму. В то время, как прошлое “первого Джо” — яркую, галлюцинаторную, вызывающую эмоциональный отклик.
  6. В реальности Джо — “обычный” маньяк, одержимый идеей “помочь” жене сбросить вес. Он морит её голодом, пытается “воскресить” и т.д. Его психике вовсе не нужен весь этот отель, с его сложной логикой. Встретив в финале Агнес, он впервые пытается выяснить её природу. До этого присутствие девушки воспринималось главным героем (то есть первым Джо), как нечто естественное. Реальный Джо уверен в своей правоте, не склонен к рефлексии и не страдает чувством вины — полная антитеза первому Джо.
  7. Наконец, самое очевидное. В начале игроку настойчиво показывают, в каком плачевном состоянии находится Айви. И её побег воспринимается как продолжение психоза. Но по психотической реальности-то потом бегает Джо!

Подытоживая, мы можем сделать вывод: настоящий Джо появляется в игре всего лишь в нескольких сценах, в виде человека с топором. Нам не показывают ни его видение мира, ни его глубинные мотивы. Это всего лишь шестой паразит, маньяк с парочкой сверхценных идей, садист. Соответственно, его образ оказывается лишь вплетением в целостной картине чужого бреда.

Оскорблённая телесность

В современной психиатрии есть термин “аутодисморфопсия” — психотическое болезненное переживание своих мнимых телесных дефектов. Заметьте, речь здесь не идёт о булимии или навязчивой идеи сбросить вес. Это масштабное расстройство, затрагивающее все аспекты сознания и самосознания. В зеркале Айви видит не какую-нибудь толстушку, а самого натурального демона.

Из всех персонажей игры Айви наиболее склонна к онейроиду. Её тело истощено для моторной активности. Поэтому она путешествует по своей собственной реальности. Раз за разом её психика разыгрывает драматический кровавый спектакль, в котором Джо наделяется целым рядом героических (как минимум, человеческих) качеств. Здесь мы наблюдаем интересный феномен. Механизм проекции работает как надо: внешнему объекту приписывются элементы собственного содержания. Однако сам объект принадлежит психотической реальности. Весьма вероятно, психика Айви сохранна, просто заперта в истощённом теле. Чтобы окончательно не сойти с ума от голода и боли, героиня использует своё богатое воображение.

Однако это лишь часть правды. В хорошей концовке Айви без колебаний убивает Кошатницу и осознанно уходит вместе с Джо. Куда? Ответ даётся вполне конкретно: искать новое тихое семейное гнездышко, где Джо вновь сможет спокойно мучить свою жену. Для тех, кто знаком с семейной психотерапией, это не является сюрпризом. Брак — гармония двух психических расстройств. Айви с детства страдает от аутодисморфопсии, с Джо мы разобрались в предыдущем параграфе.

Айви не просто так проецирует на Джо целый спектр эмоциональных и волевых качеств. Настоящий Джо алекситимичен, не способен к эмпатии, садист и психопат. Но Айви заставляет мужа говорить, утаскивая за собой в реальность, наполненную общительными существами. Ведь, если отвлечься от специфики жанра, протагонист вынужден коммуницировать со структурой психоза. Диалоги — вот способ его бытия в искаженном мире. Даже мертвые — и те оказываются собеседниками. Возможно, в отношениях супругов были нормальные периоды — и, как мы видим по флешбекам, Айви уже тогда пыталась вызвать мужа на диалог. Но тот никогда не был искренен и ограничивался несколькими общими фразами. Игрок это хорошо чувствует, когда выбирает реплики из принципа “прогулки по минному полю”.

Что касается четырех воспоминаний Софи, то здесь тоже не всё ясно. Бессознательное атемпорально, поэтому все эти “дамы” появляются примерно в одно и то же время. У них нет ни строгой иерархии, ни разделения по функциям или качествам. Жажда самонаказания присуща всем в равной степени.

Казалось бы — Айви руками воображаемого Джо методично зачищает бунтующее бессознательное. Но для девушки важно не то, что происходит внутри неё (себя она давно считает чудищем), а что творится с эмоциями мужа. Как можно освежить чувства? Поставив супруга в ситуацию постоянного соблазна.

Все жильцы отеля пытаются соблазнить Джо. Поясним. Первое воспоминание Софи просит сделать ей укол — сразу вспоминается сон об инъекции Ирме (Фрейд, “Толкование”). Если игрок поможет девочке, то этот выбор будет равносилен флирту с администраторшей. Второе воспоминание сначала заставляет её утешать, а затем разыгрывает при Джо сцену символического флирта с трупом. С третьим воспоминанием есть опция “задушить”. На четвёртое предполагается “фаллическая” атака бензопилой (см. Лаканалия, №2, “Жена мясника”). Даже доктор — и тот проводит Джо через обряд инициации, делая из героя партнёра по созданию живого существа.

Итак, мы всё-таки склоняемся к тому, что картины отеля — это онейроид Айви. Игрок видит именно её психотическую реальность. И Джо-протагонист является лишь элементом психоза девушки. За галлюцинациями стоит вполне конкретное желание — достучаться до мужа, пробудить в нём активность. Это удаётся единственному обитателю психоза — Агнес. С первых минут у неё и Джо завязывается настоящая дружба — без малейшего намека на чувственность или корысть.

Агнес — вот настоящая главная героиня игры, двигатель сюжета и ресурс для возможной психической репарации обоих супругов. Она — точка пересечения двух психозов: настоящий Джо в финале тоже видит Агнес — кстати, это единственная сцена, где мы видим девушку в анфас (сидящую на электрическом стуле). Она же передает протагонисту записки от жены, то есть пытается соединить расколотое сознание Айви воедино. Агнес до предела эмоциональна, в противовес своим “сотворцам”, играет роль сверхкомпенсатора, аффектного громоотвода…

Её образ готовит нам ещё немало сюрпризов. И именно ей мы посвятим следующую часть этого эссе.

Продолжение следует…

Traumdeutung — Практика

Психоаналитическая герменевтика

Вопрос о толковании сновидений Фрейд сразу помещает в практическую психоаналитическую плоскость. Это позволяет ему рассматривать теорию и практику толкования в их диалектическом единстве. Предмет исследования совпадает с содержанием. Как сказали бы юнгианцы, «хорошее сновидение толкует само себя». Аналитик уточнит: сновидящий сам толкует сновидение.

Как известно, структурой (законом и языком) аналитического дискурса является поток свободных ассоциаций. Следовательно, толкование в принципе не отличается от герменевтики невроза. Анализант берёт отдельные элементы явного сновидения и сообщает а) о своих ощущениях и ассоциациях, б) о возможном бытовом контексте, в) о некоторых событиях из прошлого, г) об эмоциональном фоне сновидения и пробуждения. Особенно важно, когда анализант отказывается продуцировать ассоциации. Это — проявление сопротивления, маркер прорыва вытесненного желания через сновидение.

Помощь аналитика на этом этапе заключается в возможном дроблении манифестного (то есть явного, оставшегося в сознании) сновидения на ряд «смысловых» элементов. Этим мы совершаем первый шаг против вторичной обработки (вид цензуры Сверх-Я), приближаясь к скрытому сновидению. Также аналитику желательно указать клиенту на факт сопротивления и постараться обойти его при помощи ассоциаций, вопросов и других средств. В любом случае, все факты сопротивления аналитик должен подмечать, чтобы потом рассмотреть их в отсутствии пациента (на супервизии, например).

Символ вместо означающего

Как показывает Фрейд на примере обширного сновидческого материала, в тексте сновидения есть целостные, монолитные элементы, которые «переводятся» для большинства людей универсальным образом. Это так называемые символы. Психика прибегает к языку символов в силу регрессии к архаическому мышлению. Кроме того, все эти символы человек бессознательно использует в поэзии, остротах и других миниатюрных прорывах бессознательного, доставляющих столько интеллектуального удовольствия.

Наиболее значимые для либидо объекты могут символизироваться самым разным образом. Например, фаллос может быть представлен колющими, стреляющими, телескопическими предметами; домом с гладкими стенами, крепостной башней; краном, фонтаном (источниками струй жидкости); пишущими предметами; деревьями. Замечание. Лес может символизировать растительность в мужской промежности, но если лес смешан с гористой местностью, с ландшафтом, то это уже женская растительность. Последняя символизация вряд ли актуальна в силу массового внедрения интимной гигиены и моды на депиляцию и эпиляцию.

Рамки применимости

Методика толкования ограничена степенью целостности психики (сны психотиков представляют отдельную проблему), а также травматическими снами (здесь в игру вступает принцип навязчивого повторения, который Фрейд ввёл в дискурс значительно позже). Кроме того, у сновидения есть участок, называемый «пуповиной», который в принципе не поддаётся расшифровке, потому что непосредственно «примыкает к непознанному». Это — начало сновидения, которое образовано из случайно притянутых элементов вытесненного комплекса. Составляющие пуповины соединены по принципу энергетической нагруженности и близости к вытесненному представлению. Их комбинация квазислучайна, потому что могла образоваться бесконечно большим числом возможных вариантов. В «Толковании» Фрейд прямо пишет: «Мысли, которые скрываются за сновидением и которые всплывают при его толковании, должны оставаться незавершенными и расходиться во все стороны сетевидного сплетения нашего мышления. Над самой густой частью этой сети и возвышается желание сновидения».

Наиболее распространённые символы

Помимо «джентельменского набора» типовых символизаций (мужчина, женщина, дети, половые органы, коитус) можно выделить несколько типовых сюжетов. Такие сюжеты представляют собой слабо структурированный символический сценарий и отличаются от мифа лишь степенью структуры. Приведем пару примеров типических сюжетов.

Человек тонет (выходит из воды, купается…) — сновидческий «миф» о рождении. Но этот сюжет может иметь как противоположное (смерть, страх перед сепарацией), так и постороннее (воспоминание об энурезе) толкование.

Особо показательным является сюжет о смерти близких родственников. Здесь аналитик должен учитывать аффект сновидца. Если таковой отсутствует, то смерть здесь сама является маскирующим элементом или же отдельным символом (рождение, преображение, инициация). Если же ощущается аффект скорби, то сновидение осуществило бессознательное пожелание смерти близкому человеку.

Полёты во сне восходят к оргастическим переживаниям, являются попыткой психики оправдать фрустрацию как путь к духовности и одновременно удовлетворить желание чистого Organlust. Полёт, сопровождающийся падениями, отсылает к «падению» в нравственном смысле: желанию отдаться искушению, отбросить моральные сомнения.

Эти типические сценарии стоят на границе символического и ассоциативного. Есть и более архаичные сюжеты, которые сводятся к одному-двум символам (бег по лестнице = коитус, письмо = мастурбация, потеря зубов = страх кастрации и т. д.).

Вовлечение анализанта

Положим, что мы извлекли из сновидения максимум символического материала. У нас остался текст сновидения, который теперь можно разделить на элементы и предложить каждый элемент анализанту на предмет возможных ассоциаций. Как правило, анализант вспомнит о событии прошедшего дня или предложит свои соображения по поводу того, какое желание исполнено в сновидении. Учитывая особенности работы сновидения, лучше использовать цепочку вида «представление — аффект — представление», то есть дать анализанту рассказать не столько сам текст сновидения, сколько свои эмоции во сне и после пробуждения. Затем спросить, что еще вызывает подобные эмоции. Затем анализант предпримет попытку заменить элементы явного сновидения на представления из только что добытого материала. Если на этом этапе возникнет дискурсивный вакуум, можно попросить анализанта рассказать фрагмент сновидения еще раз. Два пересказа будут отличаться — именно их отличие будет самым важным для анализа.

Во время анализа будут также всплывать новые фрагменты. Некоторые из них будут подвергаться сомнению: на самом ли деле это снилось или он это сейчас придумал? Эти сомнения являются формой сопротивления. Любой фрагмент, который клиент «вспомнил» (с кавычками или без) является материалом для анализа, потому как большая часть явного сновидения вообще есть результат вторичной переработки и мало чем отличается от выдуманного на ходу.

Как правило, после таких упражнений клиент без труда собирает весь текст сновидения воедино, выделяя там две-три сюжетные линии (два-три желания). В пятом пункте конспекта мы рассмотрим классические примеры толкования.

Учёт первичных процессов

Всё многообразие сновидений, их абсурдность и расщепленность являются следствием того, что текст явного сновидения строится по законам бессознательного, черпает материал из предсознательного, а воспринимается сознанием (и то — только частично). Под законами бессознательного понимаются а) его динамические процессы и системные свойсвта (свободная связь произвольных элементов, отсутствие темпоральности и причинности; как следствие, первичные процессы — сдвиг и сгущение); б) топические особенности в) экономическая сложность (дуализм представления и аффекта).

Так как выше (и в первом конспекте) мы разбирали механизмы работы сновидения, то будет интересно не просто суммарно их рассмотреть здесь, но и соотнести с тремя составляющими метапсихологии бессознательного.

а) Начнём с хорошо известных нам сдвига (смещения) и сгущения. Это — первичные процессы, отражающие обмен энергией (нагрузкой) и импульсом (аффектом) между представлениями бессознательного. В отличие от сознательного, в Ubw нет принципиальных ограничений на взаимодействие между представлениями. Кроме того, энергетическую составляющую нельзя просто так отделить от её носителя (видимо, сами представления представляют лишь иную форму существования психической энергии), поэтому обмен энергией в какой-то степени тождественен обмену материалом, из которого строятся представления бессознательного. Вопрос о том, что это за материал, Фрейд оставляет за скобками (в «Я и Оно» он подчеркивает, что эту проблему можно отложить на потом). Теперь мы можем догадаться, почему в сознательном такие интесивные энергетические процессы невозможны — там иная специфика материала, которым являются следы вербальных интроектов (слова, проще говоря). Итак, в бессознательном представления обмениваются энергией и материалом, создавая химер (термин, которым в теории нейронных сетей обозначают ложные образы в сети с перегруженной памятью). В результате образуются представления, которые с одной стороны обладают большим запасом энергией и импульсом в сторону сознания, с другой — искажены до такой степени, что ослабленная цензура не препятствует их переходу в сознание. И вот в тексте сновидения возникают лица, составленные из черт разных знакомых людей; ситуации, смешанные из нескольких; нейтральные образы, вызывающие сильные эмоции и т. д.

Заметим, что относительно бессознательного при слабой цензуре можно не разделять сдвиг и сгущение, сведя последнее к последовательности первых. Но когда мы будет изучать вытеснение при сильной цензуре, сдвиг и сгущение будут проявлять себя принципиально по-разному.

б) Дневные остатки демонстрируют нам эффективность метапсихологического подхода. С экономической точки зрения понятно, почему дневные впечатления удаляются и сознательного во время сна. С топической — почему они «не успевают» погрузиться в бессознательное, а занимают промежуточное положение. Наконец, динамически, эти остатки притягиваются к нагруженным комплексам, пробуждая их активность и становятся своеобразным «трамплином» для частичного осознания вытесненного.

в) Символизация, то есть регрессия к языку бессознательного, тоже сочетает в себе все три составляющие метапсихологической теории. Она эргономически выгодна, так как повторная вербализация внезапно осознанного вытесненного требует дополнительных усилий и времени. Все слова, которые мы «слышим» или «читаем» в сновидении — беспорядочный поток материала из предсознательного, но не из Ubw. Топический подход напоминает нам, что инстанции психики разделены не пространственно, а как некоторые множества (или системы), поэтому нет ничего удивительного в том, что глубинные образы оказываются по факту на одной поверхности с дневными остатками. Динамически символизацию можно объяснить как равнодействующую сил вытеснения с одной стороны и прорыва по ассоциативным цепочкам — с другой.

г) Наконец, вторичная обработка используется цензурой для попытки вновь вытеснить прорвавшийся в сознание материал. Самому сознанию энергетически выгодно выстроить полученный материал в некий связный текст. Здесь можно провести параллель с законом Ципфа и работами Шеннона по теории информации — языку энергетически выгодно иметь некоторый уровень структуры.

Классические примеры

а) Сон жены мясника.

Во втором номере «Лаканалии» приведены дополнительные материалы и размышления по этому поводу. Там утверждается (статьи Мазина В.А. и Юран А.Ю.), что а) желание во сне — это желание другого, б) исполнение желания находится в единстве с противоположным моментом, то есть с отказом от желания. Эти два дополнительных механизма работы сновидения (адресация к другому и актуализация амбивалентности) лучше всего рассматривать в рамках работ Лакана.

Что касается «классических» приёмов цензуры, то здесь их легко найти. Сдвиг: с соперницы на её любимое блюдо; с желания мужа соблюдать диету на желание жены отказаться от ужина; с желания есть икру на желание лишить подругу лососины. Сгущение: ревность, желание вновь пробудить к себе интерес, возможное влечение к подруге — эти мотивы смешались в одной сцене. Архаический язык: отсутствие продуктов (соблазнов) равно их обилию. Дневные остатки проявляются здесь в виде острот и двусмысленных намёков (отсылки к филейной части девушки звучали наяву, а вот злорадство на тему «я тебя не позову» скрытно создаёт лейтмотив сновидения). Наконец, вторичная обработка оформлена как истерическое единство осуществления и отказа от желания: это единство сшивает воедино два сюжета (две пары «желание — отказ»), создавая невинную бытовую сценку.

б) Сновидение человека-волка.

Этот сон интересен по двум причинам: он стал точкой кристаллизации детских неврозов пациента (фобии и навязчивости), в отличие от обычных детских сновидений здесь нет явного исполнения желания.

Текст сновидения прост: ночью открывается окно, видно дерева и сидящие на ветках белые волки. Но этот сон очень испугал мальчика. После пробуждения аффект ещё долго властвовал над ребёнком, который не мог понять, что сон закончился.

Работа сновидения здесь совершается в двойном объеме. Стандартное толкование таково. Дневным остатком является рассказанная недавно история про хитрого портного, которому удалось оторвать хвост волку. Немного позже волк, уже вместе со своей стаей, загоняет портного на дерево и пытается выстроить «живую пирамиду», но вспоминает об оторванном хвосте и в страхе убегает. Любопытно, что само это воспоминание имеет своим материалом символический сценарий (сказку), в которой отрывание хвоста заменяет кастрацию, построение пирамиды — совокупление или попытку овладеть. Что касается портного, то это вовсе не отцовская фигура. Напротив, скорее волк здесь играет роль отца (тотемического), а портной — сына, которого волк застал за мастурбацией (шитьем). Типичный приём символического сценария: кастратор и кастрируемый меняются местами. Но бессознательное всё «понимает», поэтому мальчик боится волка, ведь реальная угроза кастрации исходит как раз от него. В сновидении, кстати, эти фигуры возвращаются на свои места: волк (волки) сидит на дереве, где в сказке сидел портной (осуществивший кастрацию). Сам мальчик превращается в портного (в его комнате внезапно распахивается окно), который теперь уже не может оторвать хвост волку, а сам боится в страхе ждёт кастрации. Но что скрывается за этим страхом? Ещё одно дневное переживание — мальчик ждёт подарков к рождеству. Неужели этим самым подарком является кастрация, а страх — лишь искажённое предвкушение?

Здесь Фрейд обнаруживает двойное дно. Он выдвигает смелую гипотезу (которую потом доказывает и использует для продвижения в анализе), что в сновидении содержится символическое описание так называемой первичной сцены. Это тот элемент, о котором в «Толковании» и во второй части «Лекций» не говорится. В детстве мальчик, вероятно, увидел коитус своих родителей в позе a tergo. Фрейд указывает, что в такой позе видна область генитального контакта. Следовательно, мальчик мог тогда сделать открытие, что у женщины нет пениса — критическая точка для инфантильного сексуального мировоззрения. Сам коитус мог рассматриваться как непосредственно следующий за актом кастрации (или тождественным ему, что для атемпорального бессознательного — одно и то же). Это воспоминание было вытеснено, но по мере развития инфантильной сексуальности пыталось вернуться в сознание. Предоставленный сказкой символический материал решил проблему — сновидение рассказало всё (и даже больше) через инфантильное возвращение сказочного тотема.

Но возникает важный вопрос — а где здесь исполнение желания? Фрейд идёт дальше и отталкивается от невротичности своего клиента. Уже позднее, в работе «Я и Оно», будет указано: эдипов комплекс содержит как прямой, так и инверсный моменты. У невротиков разрешение этого внутриэдипального конфликта вызывает затруднение (для них-то и просто эдипальный конфликт — та ещё проблема). В итоге ребенок желает не столько выбрать мать в качестве объекта, сколько отождествиться с ней, проявляя к отцу женственную установку. То есть добровольно обрекая себя на кастрацию (согласно его инфантильной сексуальной теории). Таким образом, в сновидении на самом деле исполняется его желание быть кастрированным именно тотемическим отцом (потому как, согласно первичной сцене, за одним актом должен последовать и другой). Страх же является естественной реакцией окрепшего нарцистического Я, которое всеми силами защищает мужественную установку. Как становится ясно из истории болезни, для этого клиента именно борьба с собственной пассивностью во всех сценах соблазнения становится ядром всех неврозов. Но это уже совсем другая история.

Заключение

Итак, мы составили краткое описание одной из основных работ Фрейда. «Толкование сновидений» является серьезной научной монографией, поэтому данный конспект может только приблизительно отразить всю мощь её аналитического дискурса. В частности, мы обошли вниманием вводную часть работу, в которой даётся обзор всех предшествующих попыток изучения сновидений. Также мы не вдавались в подробности насчёт внешних раздражителей и их влияния на ход сновидения (ещё один раздел в работе Фрейда).

Фрейд движется от практики к теории, от частных явлений к общим закономерностям. В последнем разделе монографии даны фундаментальные тезисы метапсихологической концепции, которые будут раскрыты в последующих работах Зигмунда Фрейда и его учеников.

Как и «Психопатология обыденной жизни», «Толкование сновидений» готовит почву для серьёзных систематических исследований бессознательного, открывает «кратчайший путь к пониманию бессознательного», даёт аналитикам метод практической работы с клиентом. С другой стороны, обычный психолог или приверженец другого подхода к личности вряд ли сумеет полноценно использовать это бесценное знание. Несмотря на пережитый триумф, многие предубеждения относительно сновидений и бессознательных процессов ещё долго будут препятствием.

Фрейд. Traumdeutung — Концепция

Краткий обзор теории сновидений в психоанализе. Общая концепция

Место в дискурсе

Работа Фрейда «Толкование сновидений» стала одной из главных вех в изучении психических процессов. Кроме этого, этот труд является памятником синтеза научной, психоаналитической и художественной мысли. В современно научном дискурсе ни одна монография не может похвастаться такой связностью и неспешностью изложения. Стилистика работы близка современной научно-популярной литературе. С той разницей, что сегодня подобный материал имеет более низкую концентрацию новых идей и редко выходит за рамки одной конкретной проблемы.

Основной научной мотивацией Зигмунда Фрейда всегда было построение модели человеческой психики. В сновидениях же отец психоанализа увидел мощный источник сведений о бессознательном, настоящий экспериментальный материал, который необходимо обобщить. Фрейда интересовала любая продукция психики, связанная с вытесненным материалом. Сперва такой продукцией были рассказы гипнотиков о своих фантазмах. Затем оказалось, что процесс выговаривания не нуждается в помощи гипнотизера. В какой-то момент Фрейд обнаружил (на собственном опыте), что сны и фантазии (невротиков) обладают сопоставимой эмоциональной нагруженностью. Наконец, ещё одним мотивом обратиться к сновидениям явилось их сходство с галлюцинаторными расстройствами. Здесь нашёл применение метод исследования нормальной работы какой-либо психической функции с помощью патологического материала.

Причины неприятия

Разумеется, научное сообщество, настроенное в то время крайне позитивистски, не могло принять даже постановку вопроса о сновидениях. Методология позитивизма не позволяла формулировать заранее противоречивые или «сомнительные» логические конструкции. А так как природа и механизмы сна в целом тогда не были изучены, попытка изучить феноменологию сновидений воспринималась как мистификация. Кроме того, толкование слабо соответствовало критерию фальсифицируемости: нельзя поставить эксперимент, который бы смог опровергнуть интерпретацию аналитика. С верификацией тоже были проблемы: нет никаких гарантий, что имело место именно сновидение, а не галлюцинация или утренняя фантазия. Добавим к этому, что сам материал толкования имеет принципиально субъективную природу. В общем, первая реакция научного сообщества на эту работу Фрейда была негативная. О простых гражданах и говорить нечего: они привыкли смотреть на многие вещи через призму мистики и суеверий. Сновидения были для них последним оплотом магического мышления. Просто так пускать на «свою» территорию учёного они не хотели.

Особое место среди причин неприятия психоаналитической теории (в том числе теории сновидений) занимает сопротивление психоанализу. Вытесненный материал многих читателей откликнулся на удачные попытки его выявления. Психика тут же заняла оборонительную позицию, подвергая запрету не только бессознательные желания, но и «сомнительные спекуляции», пытающиеся вытащить тайные влечения на свет сознания.

Постепенно, как это бывает с революционным разработками, стали множиться практические подтверждения теории сновидений. К счастью, эксперимент здесь не был привилегией научного сообщества и не требовал материальных затрат (как в технических науках). Психоанализ стал приносить плоды, избавляя клиентов от симптомов и реконструируя детские воспоминания. Первичное пренебрежение сменилось, с одной стороны, точечной ожесточенной критикой, с другой — признанием и желанием применить аналитические теории во многих сферах жизни. Сопротивление психоанализу перешло в активную фазу, расщепившись в негативный и позитивный перенос. Последнему «Толкование» обязано массовым триумфом.

Предметная область

Что же такое сновидение? Каков предмет исследования? Обыватель часто смешивает понятия сна и сновидения. Сон — физиологическое состояние, в котором мозг восстанавливает гомеостаз и принимает сигналы не из внешней среды, а от внутренних органов. Сон состоит из пяти фаз, каждая из которых характеризуется своим спектром мозговых волн. Эти фазы последовательно сменяют друг друга, совершая несколько циклов за сеанс сна (в среднем — восемь часов).

Для нас интерес представляет парадоксальная фаза, когда наблюдается минимальная активность мышц, мозг не принимает внешних сигналов, однако именно в этот момент человек испытывает галлюцинаторные переживания, которые может вспомнить после пробуждения. Именно это мы и называем «увидеть сон», то есть пережить сновидение. Прежде чем приступить к психоаналитической трактовке, надо остановиться на чисто функциональном аспекте сновидения. Иными словами, зачем мозг (как нейрофизиологический объект) продуцирует нечто, находящееся на границе телесного и психического? Разве не экономичнее полностью «отключиться»?

Для ответа на этот вопрос Фрейд приводит обширный обзор работ своих предшественников и коллег. В частности, упоминает об экспериментах с воздействием на спящего внешних раздражителей. Оказывается, что мозг трансформирует и маскирует внешние сигналы (например, звон будильника) и встраивает их в сновидения. Тем самым человек продолжает спать дальше. В крайнем случае, он всё-таки просыпается, но пробуждение происходит постепенно, без стрессового скачка мозговой активности. Кроме внешних раздражителей смягчаются и внутренние потребности (например, жажда). Часто наблюдается сюжет, в котором сновидец уже встал, почистил зубы и т. д. В общем, можно сформулировать тезис: функция сновидения состоит в снятии или смягчении внутреннего напряжения, в ослаблении внешних раздражителей с целью сохранить непрерывность сна.

Метапсихологический подход

Коль скоро функция сновидений состоит в снятии внутреннего напряжения, то естественно возникает связь с влечениями (то есть с психическими эквивалентами раздражения). Основой сновидения является удовлетворение влечения (влечений), иными словами — исполнение желаний. Данная замена здесь вполне обоснованна, потому что психическая репрезентация влечения всегда дуальна: она состоит из представления (качественная характеристика) и аффекта (количественная характеристика). Аффект ближе к моторной (шире — соматической) сфере, которая во сне притупляется. Представления же группируются в разных инстанциях психики, формируя желания: осознанные или бессознательные.

Далеко не все желания допускаются социумом и культурой. Интроект общественной морали — сверх-я — реализует целый ряд цензурирующих фильтров, которые оттесняют (вытесняют) запретные желания в бессознательное. При вытеснении влечение не уничтожается, оно просто лишается представлений о своём объекте. В идеальном случае вытеснение ведет не только к потере объекта, но и к прерыванию формирования аффекта. Из импульса аффект превращается в свою исходную ненаправленную энергетическую форму, которая либо возвращается к Я, либо распыляется некоторым образом в пространстве представлений. Вытеснение не всегда справляется со своей работой. Бессознательные представления группируются, образуют сложные устойчивые кластеры (комплексы). Суммарная энергетическая нагруженность элементов комплекса бывает достаточна, чтобы прорваться в сознание или соматизироваться. Однако, даже несмотря на такой «прорыв аффекта», представления комплекса все равно остаются в бессознательном, под контролем цензуры (которая из-за нагруженности комплекса становится только жестче).

Тогда представления находят другой путь для прорыва в сознательное. К комплексу притягиваются самые разные элементы из предсознательного и из периферии сознательного, формируются длинные ассоциативные цепочки. При достижении критической длины (степени искажения), часть звеньев такой цепочки минует цензуру и оказывается с сознании. Но для этого требуется всё же значительное снижение активности вытесняющих механизмов. Такое ослабление имеет место во сне, потому что мышечная активность минимальна, следовательно, нет возможности моторно отреагировать аффект, следовательно энергетически выгоднее «отключить» активную цензуру. Это отключение можно назвать регрессией сверх-я к инфантильному уровню развития, когда влечения практически не подавляются.

Итак, на границе бессознательного сформирован нагруженный либидо комплекс. В предсознательном хаотически перемещаются какие-то представления: в основном дневные остатки, то есть следы впечатлений и переживаний последнего дня, которые ещё не успели полностью вербализоваться. Эти дневные остатки притягиваются к вытесненному комплексу, получают от него часть либидозной энергии, а также импульс в сторону сознательного. Будучи психически нейтральными, они свободно минуют цензуру и достигают сознания. Притом за каждым из остатков тянется цепь ассоциаций. Возникает «пробой»: по построенной цепочке в сознание передаётся нерастраченная энергия влечения, а также элементы комплекса различной степени искаженности (порой и в чистом виде). Так как процесс такого вторжения в сознания носит прерывистый характер, тормозится цензурой и строится по законам бессознательного, для сновидца он воспринимается как яркая галлюцинация, полная странностей. Из-за того, что энергия аффекта изначально была привязана к совсем другим представлениям, то сюжет сновидения и переживаемые эмоции также часто не конгруэнтны друг другу. (Заметим в скобках, что и здесь проявляется сходство сновидения с психическим расстройством: в психиатрии отдельно описывается неконгруэнтость бреда и аффекта как один из признаков психоза).

Чтобы сновидение достигло своей цели, психику необходимо «убедить» в том, что желание действительно осуществилось. Но как такое возможно при рваном, нерациональном, абсурдном сновидении? Ответ таков: психика должна отступить на шаг назад, чтобы вновь заговорить на языке бессознательного. Сверх-я регрессирует, ослабляя цензуру. Я регрессирует, чтобы вернуться к образному мышлению, символизму и т. д. Оно не нуждается в регрессии, так как само почти полностью лежит в бессознательном. Регрессивная психика способна сама понять, оценить и поверить в то, что желание исполнено и продолжить сон. По пробуждении, инстанции психики возвращаются к «зрелому» стилю функционирования. Поэтому без специальной техники мы не может правильно истолковать наши сновидения.

Предельный случай: детские сновидения

Немного проще дело обстоит с детскими сновидениями. Там регрессия не нужна, а сверх-я еще не успело сформироваться и окрепнуть. Поэтому дети видят во сне непосредственное исполнение своих желаний. Почти всегда это желания прошедшего дня. Дневные остатки очень ярко отображаются в детских сновидениях. Фрейд рассматривает целую группу таких непосредственных исполнений желания (катание на лодки, корзинка с вишнями, поход в горы…), чтобы представить основное доказательство своей теории. В математических методах теоретической механики этот ход хорошо известен под названием автономизации системы: в правой части уравнений Лагранжа ставится ноль; полученное автономное решение анализируют; все внешние силы рассматривают как суперпозицию малых возмущений в собственных координатах. Иными словами, обнулили влияние цензуры (Сверх-Я) и искажающих механизмов, пренебрегли отсрочкой дневных впечатлений — получили предельный случай: непосредственное исполнение желаний. Затем нашли экспериментальное подтверждение этого случая. Более сложные сновидения взрослых теперь можно анализировать исходя из понимания базового случая и искажающих механизмов, что Фрейд и сделал. Более того, следы инфантильных желаний (и впечатлений) удаётся обнаружить во многих сновидениях. Как всегда, инфантильная сексуальность становится ключом ко многим психическим вопросам.

Удвоение означающих уровней

Что же происходит, когда мы включаем в рассмотрение всё многообразие искажений, символизаций и задержек (о которых речь пойдёт во второй части конспекта)? Происходит то, что в нелинейной динамике называется бифуркацией удвоения. Инфантильное сновидение было устойчивым аттрактором, отвечающим за явное исполнение желаний. Затем оно распадается на два уровня: манифестный и скрытый. Манифестное (или явное) содержание становится устойчивым положением равновесия, а скрытое теряется устойчивость. Эта потеря истинного, но скрытого мотива, замена его на явный текст, называется работой сновидения. В этой терминологии прослеживается работа Фрейда над количественным аспектом психоанализа. Психика затрачивает работу на то, чтобы создать явный текст сновидения. Психоаналитик и анализант, соответственно, совершают работу (равную по модулю работе сновидения, но с другим знаком) по истолкованию. Однако процесс создания манифестной части не является обратимым: происходит диссипация энергии на «резисторе» цензуры (читай — на преодоление сопротивления). Ряд образов перестраивается, первоначальная структура сновидения смазывается. Кроме того, хотя исполнение желания и является осью сновидения, к нему притягиваются самые разные представления, в том числе и бессознательные мысли. Поэтому мы можем сказать, что в сновидении присутствует и сомнение, и поиск ответов, и обрывки монологической речи… Но всё это не имеет отношения ни к манифестной, ни к скрытой части — это так называемые «мысли сна», его фон. Это перемешивание текста сновидения, синтез отдельных образов, вплетение в текст сновидения его фоновых мыслей — называется вторичной обработкой.

В начале психоаналитической работы в распоряжении аналитика оказывается только манифестный уровень сновидений. То, что анализант предваряет словами «мне снилось». Работа с явным текстом является хорошим подспорьем для образования аналитического альянса. Пока сопротивление клиента не слишком сильное, можно поделиться с ним некоторыми базовыми принципами толкования сновидений. Это и хороший способ держать под наблюдением уровень сопротивления и переноса: у клиента могут вовсе «пропасть» сновидения, или он может забрасывать ими аналитика. Важной вехой в аналитической работе становится вплетение фигуры психоаналитика в сновидения анализанта: в манифестной части в виде намеков или деталей (реже — открыто), в скрытой части в нарастающей тревожности (чистой аффективности). Последнее обусловлено тем, что нагруженные комплексы начинают приближаться к границе бессознательного, и вытесненный материал интенсивнее влияет на все психические инстанции. Чем больше аффективности цепляется именно за фигуру аналитика, используя её как трамплин, тем острее будет реагировать Сверх-Я, пряча своего нового «конкурента» за рядами искажений.

В тексте своей работы Фрейд нередко делится опытом подобных бесед с пациентами. И повторно, при прочтении цикла лекций о «введении в психоанализ», автор возвращается к особенно «популярным» опровержениям его теории. Психоанализ пишется не только аналитиками, но и клиентами. Поэтому мы можем быть благодарны первым пациентам-скептикам, которые подарили Фрейду столь обильный доказательный материал.

В ожидании смерти

Субъект танатологии — человек, ожидающий смерть. Несколько слов об этом.

Чем дальше продвигается человек по своей жизненной истории, тем больше на передний план выступают социальные факторы развития. К концу жизни в центре внимания психологии оказывается высшая степень интериоризованной социальности — личность. Поэтому изучение психологии старости, особенно самого интимного её момента — подготовки к смерти, является крайне трудным. Дело даже не в том, что тема смерти отчасти табуирована в нашем обществе. Умирающий далеко не всегда может (или хочет) заниматься вербализацией своих ощущений и переживаний. Тем не менее, мы можем выделить ряд общих проблем ожидания смерти, характерных для западной культуры.



Во-первых, на закате своих лет человек стремится обобщить и пересмотреть весь свой жизненный опыт, составить целостную картину. Системообразующим содержанием личной истории является смысл жизни. Вопрос «зачем я живу?» возникает у человека, как у вида, осознавшего свою принципиальную смертность. Поэтому завершить реконструкцию и «оправдание» собственной жизни невозможно без некоторой верификации. В данном случае смерть, отношение к ней, является своего рода проверкой всего нашего опыта и мировоззрения. Проживший насыщенную жизнь не будет спорить со смертью. Он с улыбкой оглянется на своё прошлое и примет логическое завершение как высшее проявление жизни.



Во-вторых, отношение к смерти носит фундаментально амбивалентный характер. С одной стороны, мы боимся умирать — и в этом проявляется наша воля к жизни. С другой стороны, для старого человека смерть порой является избавлением от страдания, от весьма стесненного физическими рамками бытия. Поэтому в последнее столетие проблематика посмертия перемещается от банальной альтернативы «вечное блаженство — вечная мука» к глубоким рассуждениям об энергетических превращениях души. Вопросы о квазифических переживаниях теряют актуальность. Средняя продолжительность жизни растёт, и умирающие старые люди желают скорее сбросить оковы телесности, чем переживать эрзацы физических чувств заново. Благодаря современной культуре момент интереса к смерти и загробному миру усилился. В наши дни, амбивалентное отношение к окончанию жизни характерна для самых разных возрастных категорий.



В-третьих, нельзя не упомянуть о генеративной потребности, удовлетворение которой не может гарантировать никто. И в этом — особый, пожалуй. даже самый острый социальный компонент ожидания смерти. Начиная со зрелого возраста, человек заботится вопросом о том, какое наследие он оставляется после себя. И если до поры он может влиять на следующее поколение непосредственно (через воспитание, творчество, политику), то к закату он не может быть уверен, что потомки сохранят его «заветы» в сохранности. Всё чаще даже последняя воля покойного становится объектом для манипуляций и споров, за оставленную в наследство квартиру могут разгораться нешуточные баталии. Для идеологов и философов извращение их учений недавними последователями составляет отдельную драматическую тему. Человеку необходимо примириться с тем, что никаких гарантий относительно его памяти, последней воли и духовного наследия, в общем-то, нет. И лишь развитое, сознательное общество способно существенно повлиять на эту проблему.



В целом, смерть — довольно важная тема, а влечение к смерти составляет один из самых спорных вопросов психоанализа. Но в рамках проверочной работы по психологии развития будет достаточно (я надеюсь) осветить эти три проблемных пункта как наиболее показательные. Итак, мы дали краткую характеристику таким психологическим проблемам ожидания смерти, как ретроспективный анализ собственной жизни, амбивалентное отношение к смерти, реализация последней воли как генеративной потребности.



Интроекция и развитие плода

Небольшое рассуждение на тему единства внутренних и внешних факторов развития зародыша (и далее плода). В духе идей Ференци (и других) о психическом значении внутриутробного развития. Но с точки зрения диалектики и нелинейной динамики.

Ключевым тезисом этого небольшого текста будет следующее. Развитие плода диалектически эквивалентно интериоризации внешней среды (первичной интроекции). Поясним. Изначально оплодотворенная яйцеклетка попадает в некий термодинамический резервуар, который постепенно превращается в благоприятное окружение плода. Многообразие внешних факторов в ходе адаптации превращается в слаженную систему внутренних регуляторных, адаптивных и рефлексивных механизмов, так называемых управляющих интроектов.

Прежде чем вообще касаться внешних факторов, необходимо сказать о фундаментальном внутреннем потенциале, который делает возможным развитие как таковое. Этим потенциалом является индивидуальная генетическая программа и неотъемлемая склонность биологических единиц (клеток) к репродукции, дифференциации и изменчивости. Видимо, в результате филогенеза большинство организмов с самых первых секунд существования начинают реализацию принципа адаптации (интериоризации). Разница в количественной ёмкости этого потенциала с некоторого момента переходит в качественные (видовые) различия.

Итак, перед нами — биологическая сингулярность: единственная клетка, содержащая некоторый информационный потенциал. Клетка находится в питательном резервуаре, относительно защищена от перепадов состояния внешней среды. Необходимо взять необходимое количество ресурсов и реализовать некоторую часть закодированной информации.

Что мешает? Дело в том, что без одного-единственного предположения мы просто не сможем двигаться дальше. Мы обязаны постулировать потоковый характер взаимодействия эмбриона как системы с маткой как внешней средой. Сошлёмся на нелинейную динамику и скажем: поток, то есть обмен материей, энергией и информацией со средой, не может быть причислен ни к внешним, ни к внутренним факторам. Это нечто фундаментальное. В контексте нашей проблемы анализ потока как феномена потребовал бы существенного углубления в биохимию. Поэтому будем считать этот поток данностью. И зафиксируем первый пункт: эмбрион является открытой системой, для которой первичным внутренним фактором является информация, закодированная в генетическом коде, первичным внешним фактором — наличие термодинамически равновесной питательной среды.

Но то, что для плода является внешней средой, само есть лишь подсистема материнского организма. То есть внутреннее состояние матери — внешняя среда для эмбриона. Но это не просто двухуровневая система. Взрослый организм матери “привык” справляться с непостоянством реальности и является хорошим “стабилизатором” внешних колебаний. Именно поэтому мы можем говорить, что эмбрион находится словно в резервуаре и устойчиво развивается.

Предельный случай: мать находится в “идеальных” условиях, термодинамическое равновесие среды вокруг плода абсолютно устойчиво. Генетическая информация развёртывается, не встречая сопротивления. Что даст нам эта модель? В общем-то, ничего с точки зрения познания. Значит, мы должны рассматривать “малые возмущения” идеального случая и смотреть, к каким последствиям они могут привести. Если малое изменение какого-либо фактора ведёт к значительному изменению развития плода, то этот фактор является значимым. Здесь действует известное свойство нелинейных систем накапливать начальные возмущения.

Казалось бы, банальные вещи, только сформулированные на языке теории систем. Однако если бы эмбрион был бы “просто системой”, то наличие бесконечного многообразия внешних флуктуирующих раздражителей привело бы к принципиальной вариативности конечного результата. Отчасти это даже так: в биологии известен принцип изменчивости. Но рядом всегда присутствует и принцип наследственности: на выходе всё равно должен (почти наверное) получиться младенец вида Homo, желательно Sapiens. Рассуждая в психоаналитическом ключе, разумно предположить, что уже на начальном этапе включается механизм интроекции (интериоризации), который “сглаживает” колебания внешней среды.

Проследим этот процесс на примере эмоциональны состояния матери. Как показывают распространенные исследования, плод так или иначе реагирует на происходящее с матерью, начиная с самых ранних сроков беременности. В частности, прослушивание классической музыки (тем более занятие музыкой) считается благотворным не только для матери, но и для ребёнка. Ясно, что механистическая трактовка вида “плод слышит музыку” здесь не совсем уместна. Ведь предметы культуры несут в себе катарсический импульс постольку, поскольку являются отреагированием социально противоречивых влечений. Плод по определению не имеет доступ к культурном контексту — всё это далеко впереди: до первого социально обусловленного вытеснения остаётся несколько лет. Но мать живёт в культурно-символическом поле, поэтому при прослушивании вовлекается в катарсический резонанс. Это определенным образом изменяет её психосоматическое состояние, что парадоксально положительно влияет на плод. В чём парадокс? Катарсическое переживание существенно отличается от состояния равновесной удовлетворенности. Однако и здесь системный анализ помогает нам: самоорганизация, образование новых сложных структур возможно только вдали от положения равновесия. Поэтому мы можем предположить, что в таких “возвышенных” эмоциональных состояниях матери происходит образование первых интроектных структур у плода. Будь возмущение среды больше (как в случае сильного стресса), и качество бы перешло в свою противоположность, что тоже подтверждается наблюдениями.

Впрочем, для подобного процесса достаточно и простой адекватной психической готовности стать матерью. Этому способствует собственная биохимия организма беременной женщины. Эволюционно она склонна любить еще не родившегося ребенка, переживая ряд психический состояний, которые уводят систему “мать — плод” на оптимальное расстояние (в фазовом смысле) от положения равновесия, открывая путь для формирования сложных психических у плода (точнее, их прообразов).

В защиту своих рассуждений можем привести тот факт, что апатичный или отрицающий тип переживания беременности является нежелательным. Что говорить об обилии материала на тему единства дитя и матери в психоаналитической литературе.

Суммируя всё вышесказанное, можно сказать: главным фактором (одновременно внутренним и внешним) для развития плода является психосоматическое состояние матери. И второе утверждение: по мере развития плода происходит непрерывная интроекция состояния матери, то есть фактор из внешнего всё больше становится внутренней движущей силой.

Этот процесс соматически оборачивается вспять во время родов: мать становится физически разделяется с ребенком. Но психически пик этой интроекции приходится на время уже после рождения (разное для каждого человека). Более того, неясно, что считать окончательно сепарацией: признание матери как объекта или разрешение эдипального конфликта. Ведь, как пишет Фрейд в “Я и Оно”, у каждого человека наряду с обычным эдиповым комплексом есть ещё и обратный ему, то есть частичная идентификация с матерью, действие её образа в качестве управляющего интроекта будет ещё долго довлеть над бессознательным. Не зря Юнг впоследствии напишет об архетипе Великой Матери, а Ференци обратит внимание на фундаментальное бессознательное влечение: “раствориться в околоплодных водах мирового океана”. Но это уже совсем другая история.

Фрейд. Бред и сны в Градиве

Конспект-анализ психобиографической работы Зигмунда Фрейда, «Бред и сны в Градиве Йенсена».

Введение

В работе «Бред и сны в Градиве Йенсена» Зигмунд Фрейд предпринимает попытку показать эффективность психоаналитического метода на примере не реальных, а вымышленных и вплетенных в художественное произведение событий. Фрейд рассматривает свою задачу двояко: с одной стороны, он относится к герою повести Йенсена как к реальному анализанту — и тогда в фокусе анализа находятся симптомы и стоящие за ними бессознательные представления Ханольда; с другой, Фрейд не упускает из виду художественную идеальность персонажей, произвол автора в реализации самых невероятных совпадений, от анализа героев переходит к анализу самого Йенсена.

Мы рассмотрим данную работу Фрейда с этих двух позиций. Первая позиция целиком относится к теории символьной интерпретации и является психоанализом отдельного художественного произведения, то есть попыткой исследовать переживания героев так, как если бы они были реальными людьми. Вторая позиция является предпосылкой к психобиографическому исследованию, то есть к поиску причин, побудивших автора повести наделить своих персонажей именно такими качествами, переживаниями, чувствами.

Порядок изложения

Мы начнём разбор фрейдовского текста с его структурных особенностей, так как в “Бреде и снах” рассуждения Фрейда двигаются по своего рода спирали, что типично скорее для Юнга. Можно предположить, что спиральное развертывание идей вообще характерно для прикладного неклинического психоанализа и аналитической психологии.

Затем мы кратко охарактеризуем психобиографический контекст работы, так как мотивацией для изучения сюжета “Градивы” явилась именно личность автора (а не героев). Однако Фрейд не углубляется в подобное исследование, поэтому, коснувшись этой темы, мы тут же оставим её за скобками.

Нас будет, помимо прочего, интересовать т.н. кристаллизация чувственного бреда у главного героя. Мы специально используем здесь современную терминологию, чтобы в очередной раз продемонстрировать клиническую ценность психоанализа.

Конечно, должное внимание будет уделено сновидениям и их психоаналитической интерпретации.

В заключении мы отдельно скажем о прикладном значении психобиографических очерков для хоррор-индустрии.

Структурные особенности работы Фрейда

Хотя бы по своей структуры, “Бред и сны” являются не просто детальным и оригинальным литературным анализом, но и полноценным очерком по прикладному (неклиническому) психоанализу. Изложение основной идеи имеет идёт по спирали, от частного сюжета к общим положениям, непосредственно содержащимся в классическом психоанализе. Фрейд отталкивается от частного случая использования снов и бреда в художественном произведении и по индукции приходит к более общим идеям. Однако ни анализ «Градивы», ни её содержание не являются самостоятельными доказательствами психоаналитической концепции бреда. Они имеют ценность лишь в контексте уже накопленного клинического опыта. Поэтому способ исследования в этом очерке можно назвать иллюстративным.

В очерке три части, каждая из которых является индуктивным пересказом предыдущей. В первой дан пересказ сюжета «Градивы», сны и бред героя описаны как феномены. Во второй раскрываются предпосылки и внутренняя динамика невроза Ханольда, сны рассматриваются в контексте более цельной теории толкования. Третья часть содержит обоснование полезности анализа, повторяет самые общие идеи Фрейда (сны — исполнение желаний; вытесненное проявляется через симптомы и пр.) и завершается психобиографическим исследованием самого Йенсена.

Психобиографическая позиция

В первую очередь, Фрейд обращается к художественному вымыслу потому, что видит в писателях ценных союзников по вопросу о значении снов с нашей жизни. Научное сообщество крайне консервативно относится к сновидениям и рассматривает их исключительно в физиологическом контексте. Художники (в широком смысле, то есть способные к художественному вымыслу), напротив, часто используют сон как изобразительный приём для раскрытия внутренней жизни героев, то есть наделяют сновидения некой особой функцией. Для психоанализа сон является проявлением желаний, прорывом в сознательное вытесненных представлений, которые собирают вокруг себя первый попавшийся материал из переживаний различной давности, формируя уникальный, зачастую абсурдный сюжет сна. Проще говоря, «сновидение — это осуществлённое желание», как показывает Фрейд в работе «Толкование сновидений». «Градива» является для него хорошим, наглядным примером, содержание которого согласуется с уже имеющимся опытом по работе с невротиками и страдающими бредовыми расстройствами. Важно, что описанное в «Градиве» поведение главного героя не только находит аналоги в реальных действиях невротиков, но и является упрощённой (в хорошем смысле), наглядной моделью бредового расстройства.

Далее, для Фрейда интересен сам автор «Градивы». Как показано в заключительной части работы, Йенсен использовал схожие сюжеты и образы и в других своих произведениях: запретное (вытесненное) чувство, удвоение образа (мертвая и живая, сестра и возлюбленная), смешение бреда и реальности — всё это придает дополнительную ценность «Градиве» как проявлению бессознательного самого автора. Этот тезис подкрепляется тем, что Йенсен впоследствии отрицал как своё знание психоанализа, так и дополнительные причины для вплетения сновидений в ткань сюжета. (Можно предположить также, что негативная реакция Йенсена и отказ от всякого сотрудничества с Фрейдом является формой сопротивления). Однако ясно подтверждается основная предпосылка любого психобиографического исследования: автор вкладывает в переживания своих персонажей собственные вытесненные представления.

Символьная и аналитическая ценность повести

Вернёмся к первой позиции — к анализу произведения и интерпретации сновидений главного героя. Сюжет повести даёт несколько преимуществ для такого анализа. Во-первых, сюжет бреда строится относительно просто. Во-вторых, решающими для невроза героя является всего лишь несколько вытесненных представлений, которые оказывают полностью осознанны и отреагированны. В-третьих, героиня повести (Цоэ) соединила в себе роли аналитика, основы бредового сюжета, объект подавленного влечения, друга детства героя и т. д. Последнее обстоятельство позволило полностью раскрыть перед читателем историю, структуру и счастливое разрешение невроза Ханольда. Более того, перенос на Цоэ качеств мифической идеальной Градивы был не просто составной частью анализа, а исходил из реальных предпосылок и после исцеления не исчез, а развернулся в настощие чувства, в настоящие отношения. Эти два пункта существенно отличают содержание повести от реальной аналитической ситуации, но не противоречат концепции психоанализа, а наоборот, являются её предельным случаем. Это четвёртый и решающий довод в пользу аналитической ценности «Градива».

Для иллюстрации этих четырёх причин рассматривать «Градиву» как источник полезного аналитического материала, мы обратимся к сюжету повести.

Синопсис “Градивы”

Главные герои: Норберт Ханольд и Цоэ Бертганг, примерно одного возраста, живущие в соседних домах, друзья детства. Он — молодой археолог, в какой-то момент отказавшийся от контактов с противоположным полом и посвятивший себя «женщинам из бронзы и камня». Как выяснится в конце повести, его охлаждение к женщинам, запрет на любовь, было вызвано вытеснением влечения к Цоэ. О причинах вытеснения автор не распространяется, однако это и не важно для сюжета. Она — дочь известного профессора-биолога, испытывающая к Ханольду определенные и осознаваемые чувства, смирилась с его «уходом в себя»; на момент развития сюжета сопровождает отца в Помпее.

Завязкой является обнаружение Ханольдом барельефа, на котором изображена девушка с изящной, но странной походкой: она почти вертикально располагает ступню во время шага. Археолог становится буквально одержим изображением, которое он назвал Градивой («идущая вперёд») и задаётся «научной» целью обнаружить у местных девушек подобную походку. Попытка терпит неудачу, что приводит Ханольда в состояние всё более выраженного беспокойства. Окончанием завязки служит сон, в котором герой видит «свою» Градиву на улицах гибнущей Помпеи и понимает, что живет с ней «в одно время, в одном городе». Пробуждаясь, он слышит пение канарейки на окне соседнего дома (в котором живёт Цоэ и о которой он на тот момент даже не вспоминает). Движимый сознательным научным азартом найти отпечаток ноги Градивы в Помпее (и бессознательным порывом) он отправляется в путешествие по Италии.

Развитие событий окрашено в тона драматического бегства от себя. Любое напоминание о вытесненных чувствах к Цоэ (пары, находящиеся в свадебном путешествии) раздражает героя. В Помпею он прибывает в совершенно расстроенных чувствах. Встретив на одной из улиц Цоэ, он принимает её за призрак Градивы и вступает в разговор. Девушка постепенно понимает природу бреда Ханольда и решает помочь ему. На протяжении нескольких дней она проводит нечто подобное психоанализу, помогая герою вспомнить и осознать вытесненные представления, возвращает ему память о детских годах и об их дружбе.

Кульминация повести не сводится к одному эпизоду (к одному плану). Можно особо выделить момент, когда Ханольд убеждается в физической реальности Градивы, сбив с её руки муху. Аналитической (а не сюжетной) кульминацией является сон Ханольда, в котором он видит (вместо себя и Градивы) Аполлона Бельведерского и Венеру Капитолийскую. Здесь старый бред сплетается с новым — бредом ревности, и совершенно неясно, куда приведёт психику героя эта борьба.

Развязка внутренней борьбы героя получается (не без помощи Цоэ) весьма позитивной: он вспоминает детство, признает в Градиве свою давнюю знакомую, преодолевает ревность и снимает запрет с чувств к девушке. Герой достигает целостности и возвращает в сознание всё ранее вытесненное.

Сюжет повести отличается от аналогичных событий из жизни почти нереальными предпосылками, однако рамки развития сюжета вписываются в привычную нам реальность. Так, Цоэ от рождения обладала походкой Градивы; она оказалась в нужное время в нужном месте; некоторые особенности географии, местности, климата ускорили развитие бреда и терапии. Но если мы обратимся к принципу психического детерминизма (о котором Фрейд подробно пишет в «Психопатологии обыденной жизни»), то не станем переоценивать роль сюжетных деталей. Не произойди встреча в Помпее, герои бы пересеклись на улицах родного города или где-нибудь на пути через Италию — это не важно. Состояние психики Ханольда во много предопределило магистральную линию развития внутреннего сюжета, который для нас гораздо важнее внешнего (или художественного). Что же происходило внутри, в душе главного героя?

Бредовые состояния главного героя

Если кратко, то на протяжении повести мы наблюдали две психические сюжетные линии. Первая — вытеснение, переработка и воспоминание инфантильных переживаний; проявление бессознательного во снах и неосознанных действиях. Вторая — кристаллизация бреда, разрастание бредовой реальности, её временное господство над психикой, внезапная терапия и последующий распад. Обе линии сплетаются воедино, порождая невротический комплекс, где бред и сны — явное проявление, вытесненные представления — скрытая причина. Фрейд делает на этом особый акцент, ссылаясь также на работы Брейера, где терапия бреда описана схожим образом, но нет аналитического подхода. Таким образом, художественная иллюстрация бреда помогает Фрейду приблизиться к преодолению сугубо клинического подхода к бредовым расстройствам, связать их не с особыми нарушениями психики, а с закономерными механизмами бессознательного.

Если забыть о бессознательном, то со стороны переживания героя напоминают классическую спонтанную кристаллизацию чувственного бреда. Первый этап: героем овладевает смутное беспокойство, имеющее характер мании. Он «одержим» барельефом Градивы, ищет её походку у современных женщин, но желания найти саму Градиву ещё не наблюдается. Точкой кристаллизации является первый сон, в котором возникает содержание бреда: «герой живёт с Градивой в одно время, в одном городе». Бредовое содержание обогащается дополнительной модальностью — пением канарейки и ощущением себя «в клетке, из которой можно выбраться».

Чувственный характер бреда

Современная психиатрия разделяет систематизированный бред и чувственный бред. На наш взгляд, здесь имеет место именно последний, хотя центральное место в нём занимает вполне очерченная идея: найти Градиву. Приведем некоторые доводы. а) Бред развился спонтанно, с самого начала обогащен яркими эротизированными переживаниями, б) бред не содержит «объясняющей всё» концепции, герой сам признает фантастичность Градивы, ищет и не находит ответов (при систематизированном бреде ответы возникают сами, раз и навсегда), в) конфабуляция минимальна и носит временный, изменчивый характер, г) свои поступки герой объясняет с помощью посторонних рационализаций (научный интерес), но не мотивирует в рамках бреда.

Это уточнение было важно для нашего понимания сюжета, так как систематизированный бред (как правило) не поддаётся терапии. Он постепенно, но решительно разрастается, захватывая всю психику и исчерпывая её ресурсы. Распад бредовой системы является не результатом лечения, а следствием естественного истощения психики. Чувственный бред, напротив, снабжая психику обильной продукцией, может вывести терапевта (и анализанта) к своим истокам, активировать по ассоциативным связям какой-либо аффект, требующий отреагирования. Тем самым, именно чувственный бред может быть исцелён не только клинически, но и аналитически.

Терапевтическая податливость чувственного бреда

В этом смысле Цоэ повезло — бред Ханольда оказался очень податливым для терапии. Первое, и самое важное, что сделала Цоэ — встроилась в бред героя. Точнее, позволила себя включить в бред, не став оспаривать заявлений героя («Я сразу узнал тебя», «Я знал, что твой голос звучит именно так»). Постепенно она поняла содержание бреда и с помощью намёков стала одновременно возвращать героя в реальность (терапия) и пробуждать вытесненные представления (анализ). Намеки Цоэ носили такой же двойственный характер, что и невротический комплекс героя. Однако в рамках терапии бреда явное и скрытое меняются местами. Так, белые цветы стали явным символом загробной жизни, Цоэ принимает этот символ, но даёт скрытый намёк о желании получить розы (цветы любви). Цоэ говорит о встречах 2000 лет назад, явно повторяет идею героя о засыпанном пеплом городе, но скрытой стороной здесь является открытая (вне бреда) реальность (2000 лет = очень давно, засыпать пеплом = забыть и т. д.). Девушка разговаривает с героем на символическом языке, постепенно давая понять, что она реальна (забывает альбом). Любопытно, что при этом она не отрицает своего «древнего» происхождения, оставаясь для Ханольда в первую очередь Градивой. Это дополнительное, искусственное противоречие, делает первую брешь в бредовой реальности. Если бы девушка с самого начала раскрыла свою личность, этот факт был бы проигнорирован психикой героя (противоречия нет, это не Градива), он бы продолжил свои поиски или замкнулся бы в себе окончательно. Это первая причина исцеления.

Вторая причина состоит в том, что Цоэ смогла вернуть в сознательное Ханольда вытесненные воспоминания о себе и о детстве. Она пользовалась тем же приёмом, что и при непосредственном разрушении бредового содержания. Цоэ опиралась на прошедшие цензуру и явные для сознания героя представления, чтобы ассоциативно напомнить ему его собственное прошлое (общий завтрак, называние по имени). Наконец, когда психика героя попыталась переключиться на новый бред, Цоэ воспользовалась этой ситуацией, замкнув на себя (как на истинный объект) сильные чувства героя.

Почему это стало возможным? Фрейд объясняет, что убежденность в чем-либо сама по себе является аффектом и может быть перенесена с истинного представления на ложное (что и составляет сущность бреда). Истинное представление было под вытеснено из-за своей высокой либидозной энергии, поэтому аффект был перенесен на нечто нейтральное: археологию. Впоследствии эротизм стал прорываться сперва через интерес именно к женским изображениям, потом через острую фиксацию на походке Градивы, далее на реальном рассматривании женских ножек на улицах города. Мы можем предположить, что вытесненное представление таким образом набирало энергию, требуя всё более эротизированных компенсаций. Наконец, сгущение энергии вокруг вытесненного представление начало заряжать все ассоциативно близкие представления: от образа Градивы до ревности. Эти высокоэнергетические представления, находившиеся в разной степени осознанности, стали формировать сновидения, поступки, мотивы героя. При этом представление, служащее объектом афеекта, не могло оставаться одним и тем же как в силу разбивания бредового содержания (удаление объекта), так и в силу повторной активации исходного объекта (энергетическое соответствие, требовался объект с эквивалентным запасом энергии). Формирование нового бреда как раз означало, что старый ложный объект (Градива) уже не годится. Произошла попытка создать новый объект (диада: Градива-Венера и Аполлон). Цоэ вовремя вторглась в этот процесс, вернув аффекту его первый объект (себя). Это вторая причина исцеления.

Наконец, бред Ханольда не являлся психическим расстройством в клиническом понимании. Его причиной было вытесненное представление, то есть сам бред был лишь симптомом. Цоэ удалось вернуть в сознание героя образы из детства, снять запрет на мощное либидозное влечение к ней. Таким образом, бред как защитная функция потерял свою психическую актуальность. Так как (сюжетная предпосылка) у героя не было других сильных вытесненных влечений, терапия оказалось исчерпывающей. Это третья причина.

Сновидения главного героя

Самым веским аргументом в пользу приведённых рассуждений являются сны Ханольда, их динамика в разных точках бреда. Цоэ заново научила Норберта мыслить на языке символов, что ускорило процесс осознания скрытой части комплекса.

В момент кристаллизации бреда сон Ханольда не был символическим, он представлял ригидную на тот момент бредовую конструкцию, это была констатация бредовой реальности, без всяких иносказаний. Лишь когда бред исчез, мы можем говорить о скрытом смысле первого сна, но не ранее. (Более чем спорное утверждение, но мне почему-то так кажется. Просьба прокомментировать этот тезис). Но когда бред исчез, мы явно видим в этом сне компромиссное исполнение желания жить с Градивой (Цоэ) в одном городе, в одно время. И более явное желание: видеть её походку, обнаружить её среди пепла прошлого. Символическое содержание сна было столь «опасным» для цензуры, что сознание предпочло буквальное толкование и превратило сон из материала для анализа в субстрат для бреда.

Второй сон пришёлся на успешный распад бредовой реальности: вытесненное представление передало дневному материалу часть своего импульса, выстроив насыщенный сюжет. Сон не был истолкован героем в аналитическом ключе, однако стал сигналом для психики: действия героя теперь диктовались не бредовой реальностью, а последовательно идущим к осознанию вытесненным представлением. Материал для сна был взят из пережитых героем дневных событий. Днём он встретил профессора Бертганга (которого не узнал), ловящего ящериц; обнаружил настоящее место проживания Цоэ (третью гостиницу); приобрел у хозяина этой гостиницы («Солнечный дом») медную застежку (якобы с места раскопок); нашёл узкую щель в стене в месте «исчезновения» Градивы; встретил пару молодожёнов… Весь этот материал был увлечён потоком прорвавшегося в сознания отпрыска вытесненного представления: представлений о коитусе и единстве с Цоэ. Ящериц теперь ловила сама Цоэ (бессознательное правильно провело связь между дочерью и отцом и сообщило об этом самом простым способом: отождествлением), хвастаясь успехом своей сослуживицы, что намекало на удачную женитьбу. Также сон содержал информацию о месте пребывания Цоэ: «На Солнце (=солнечный дом, название гостиницы) сидит Градива». Сон прерывается криком птицы, которая в когтях уносит ящерицу. Насыщенность сна, как и фоновые мысли героя, всё больше обогащаются либидо. Например, щель в стене привлекает внимание Ханольда в качестве возможной разгадки исчезновения Градивы. Но мы не можем не заметить и другого содержания в образе вида «протиснуться в узкую щель». Вообще после второго сна запрет на эротизм начинает стремительно сдавать свои позиции.

Третий сон был предельно символичен и мог бы стать точкой кристаллизации нового бреда, если бы на тот момент Цоэ не сделала всё возможное для вышеописанного замыкания аффекта на исходный объект. Более того, последнее сновидение подстегнуло героя к более решительным действием, активировало его мужественность и либидо. Во сне Цоэ предстала в образе Венеры, Норберт — Аполлона. Их совместный уход внутрь храма символизировал не просто коитус, но нечто большее: сокровенное бракосочетание, Hieros Gamos. Это также и единство мужского и женского начала самого героя. Третий сон является решающим шагом к обретению целостности. Попытка отчуждения символов, буквальное толкование (Градива и Другой), формирование на этой основе создать новый бред — очевидная защитная реакция против многократно усиливающегося либидо.

Прикладная ценность и перспективы

Практическое значение данной работы состоит в развитии у психоаналитика художественного чутья, более глубокого интереса к предметам культуры. Изучение этого очерка является хорошим началом для самостоятельного поиска подобного материала в современных художественных произведениях. Особенно актуален вопрос бреда в связи со стремительно развивающейся индустрией хорроров, переживающей второе рождение. Например, популярная серия Silent Hill и недавно вышедший хоррор Evil within в качестве сюжетной и концептуальной основы используют смену бредовых систем главного героя. Сменяя друг друга, эти системы в буквальном смысле, перебрасывают протагониста из одной реальности в другую. И тот факт, что герой имеет дело с обретшими плоть порождениями собственной расщепленной психики, и делает хорроры столь популярными среди самой разношёрстной аудитории.

Анализ «Градивы» (как и работа Фрейда «Зловещее»), таким образом, является потенциальным фундаментом для последующих интерпретаций и аналогичных исследований современных продуктов игровой и киноиндустрии. По крайней мере, мы не встречали обстоятельных психоаналитических работ на подобные темы и планируем (по мере овладения знаниями психоанализа) заниматься данным вопросом. Поэтому для нас прикладное значение этого и других очерков Фрейда очевидно.

Секрет харизмы Олланда

Не так давно мелькнула где-то статья о том, что одомашнивание собак произошло благодаря богатой мимики щенков. Похоже, президент Франции решил повторить подвиг наших мохнатых друзей. Смотрите сами…

1 2 3 4 5 6

Виктимология терроризма (ВЕИП)

Конспект лекционных материалов Восточно-Европейского Института Психоанализа. Цитируется в первоначальном виде ввиду особой актуальности.

Террор (лат. Terror –страх, ужас) – направлен всегда на «устрашение и запугивание». Это особая форма политического насилия, характеризующееся жестокостью, целенаправленностью и кажущейся эффективностью.

Террористический акт является средством, которое приводит реальные или потенциальные жертвы к состоянию ужаса. Терроризм – это деструктивная разновидность человеческой деятельности. Сложность выявления подлинных мотивов терроризма связана с тем, что у него имеется два аспекта – рациональный и иррациональный.

Рациональный аспект заключается в том, чтобы с помощью чрезвычайного насильственного акта, который настолько выходит за рамки социальных норм, что заставляет систему идти на уступки террористам, достигнуть конкретной цели: признания требуемых политических или национальных свобод, выпуска на свободу других террористов, подрыва стабильности в обществе.

Иррациональный аспект терроризма включает в себя экзистенциальный опыт, который переживает его участник. При террористическом акте создается уникальная психологическая ситуация, в которой люди начинаю действовать по совершенно иным законам, нежели в обычной жизни, в системе принятых связей. В целом же опыт террора возвращает участников к глубинному, базовому уровню существования, о котором в нормальной жизни подавляющее большинство людей даже не подозревают, но который невидимо и неосознанно влияет на весть строй человеческой жизни.

Психология террористов. Несмотря на многочисленные исследования террористы не попадают в особую диагностико-психиатрическую категорию. БОльшая часть сравнительных исследований не обнаружила никакой явной психической ненормальности террористов. Тем не менее, продолжаются попытки выявить специфическую личностную предрасположенность у людей, встающих на путь терроризма.

Основные качества личности террориста:

1) Преданность своему делу (террору) и организации;

2) Готовность к самопожертвованию;

3) Выдержанность, дисциплинированность, способность контролировать свои эмоции, порывы, инстинкты;

4) Умение соблюдать конспирацию, регулировать удовлетворение своих потребностей;

5) Повиновение, безоговорочное подчинение лидеру;

6) Коллективизм – способность поддерживать хорошие отношения со всеми членами боевой группы.

Для личности террориста характерно то, что весь мир замыкается на своей группе, своей организации, на целях своей деятельности.

4 фактора, которые приводят человека к терроризму:

1) Ранняя социализация (слишком рано принимает нормы общества),

2) Нарциссические нарушения,

3) Конфликтные ситуации, особенно конфронтации с полицией,

4) Личные связи с членами террористических организаций.

Террористами становятся выходцы из групп риска, которые с детства испытывали проблемы с самооценкой. Идентификация с террористической группой обеспечивает таким людям социальную роль, хотя и негативную. «Выпасть» из группы террористов равносильно потере самоидентичности и психологическому самоубийству. Таким образом, террористами становятся не авторитарные личности, несмотря на то, что группа является жестко-авторитарной. Включаясь в группу такие личности обретают защиту от страха перед авторитаризмом. Любое нападение на группу воспринимается как нападение на себя лично. Соответственно, любая акция извне значительно увеличивает групповую сплоченность.

Среди членов террористических групп наблюдается значительная доля озлобленных паранойяльных индивидов. Общая черта террористов – тенденция к экстернализации, поиску внешних причин личных проблем, повышенная готовность защищать свое «Я» путем проекции.

В детском и юношеском возрасте террористы обнаруживают высокий уровень притязаний, завышенную самооценку, отличаются склонностью к фантазированию, занимают выраженную обвиняющую позицию, требуют к себе повышенного внимания педагогов. Психопатологический компонент личности террориста чаще всего связан с ощущением реального или мнимого ущерба, понесенного террористом, дефицита чего-то необходимого, настоятельно потребного для личности.

В эмоциональном плане выделяются два крайних типа террористов: предельно «холодный», практически безэмоциональный, вариант и вариант эмоционально лабильный, склонный к сильным проявлениям эмоций в несвязанной с террором сфере.

Гендерный идеал и проституция

Проституцию относят к одной из наиболее массовых аффективно окрашенных перверсий, наряду с транссексуализмом, эксгибиционизмом, вуайеризмом и др. отклонениям от нормального (нормативного) поведения.

В традиционном широком понимании и реальном бытовании это явление сохраняет свой женский характер и контекст патриархально-мужского общества; что соответствует положениям классической теории, считающей женскую психологию мазохистичной и пассивной (хотя проститутка может исполнять садистские роли, по требованию мужчин). nefrancuzskij-poceluj[1]Показательно, что общество (общества) в целом более терпимы к проституции, нежели к экстремизму или химической зависимости; так, в ряде стран она легализована (Германия, Голландия), в последнее время получил распространение политкорректный термин «коммерческий секс».То есть, совершенно очевидна ее социально-экономическая подоплека – проблемы элементарного выживания, особенно, в условиях нашей страны.

Также не подлежит сомнению связь этого явления с моделями «женского» и «мужского» характеров, обусловленных воспитанием в семье.В частности, совершенно не утратил влияния патриархальный мужской идеал (психоаналитически – «фантазм»), апеллирующий к силе, независимости, реализации желаний превосходства над женщиной. Это с одной стороны; с другой, мужским желаниям совершенства 41119952_poklonenie_kumiru_Solomonom[1]должен отвечать идеализированный, подобно материнскому, образ самой женщины: в современном фольклоре таков тип «трехфазной жены» — «хозяйки на кухне, распутницы – в спальне, красавице – в гостях». Инфантильно-эротическая регрессия к питающему материнскому объекту присутствует и в памятниках эротической культуры древности: «О, как любезны ласки твои… Два сосца твои, как дойня молодой серны… Положи меня, как печать, на сердце твое…» (Песнь Песней).

Потому неудивительно, что значительный контингент проституток составляют женатые мужчины, в наибольшей степени связанные реальностями брачных отношений. Субкультура проституции издавна привлекала гуманитарно-творческих личностей – поэтов, художников, композиторов и т.д.; людей, как правило, истероидных и нарциссических, расщепленных и склонных к проективному и магическому мышлению. Исключительно близка проституция миру и менталитету криминала, носителю идеалов т.н. «красивой» и «роскошной» жизни.

Мотивация поведения проституток во многом сходна с мужскими;здесь также ощутим интроект «идеального» мужчины, очень часто компенсаторный к условиям детской «безотцовщины» или реально холодного, а то и жестокого отца. Однако заметна и большая, нежели у мужчин, расщепленность: присутствует презрение к клиентам проституток ( «любовь придумали, чтоб денег не платить»).

В развитии гендерных идеалов подобного рода очевидны конфликты и дефициты эдипального периода, а также пубертата, незавершенной половой идентификации, деспотического и/или попустительского стилей семейного воспитания.

Опыт психоаналитической терапии с пациентками-проститутками также, по преимуществу, ориентирован на работу с аффективными проблемами критических периодов развития личности.

Семейные установки и экстремальное поведение

Экстремальное поведение, если мы не имеем в виду раннюю психопатию, присуще, в первую очередь, молодым людям, начиная с подросткового возраста. Менталитет данного рода основан на инвестициях в него мощных аффектов, компенсирующих непереносимые конфликты и дефициты семейного воспитания.

Так, дети, достаточно рано, может быть, с младенчества отделенные от матери, лишенные специфически теплого, детско-материнского контакта, вырастают хронически раздражительными, чрезмерно зависимыми от других людей или обстоятельств, способными бросить вызов всему на свете; у них отсутствует, по Эриксону, «базовое доверие к миру».

Иногда родители намеренно культивируют гомоэротический стиль воспитания, связанный вольно или невольно с депривацией родителей противоположного пола, формируя у ребенка установки типа «все бабы – дуры», «все мужики – сволочи». 01b38ca6f372aecf2de2114297f5be29.0[1]В этом случае дети приобретают репарационные и параноидные защиты (постоянное стремление к возмещению якобы нанесенного им вреда, обидчивость, подозрительность), у них вырабатываются черты психологической окаменелости и деперсонализации; они «всегда готовы» к отпору, даже если нападение им не угрожает.

Некоторые психиатры предполагали, что подобные дефекты в воспитании приводят к разбалансированности и расщепленности мозговых систем, а вследствие этого — формированию неспособности к реалистическому, объемному и сложному видению мира.

Неудивительно, что среди экстремалов практически отсутствуют т.н. «уравновешенные», «средние» типы личностей, но доминируют полярные характеры: «холодные», расчетливые прагматики и «горячие головы» возбудимых энтузиастов.

Установки Суперэго экстремалов предельно дуалистичны, насыщены идеями отношения,мир для них расколот на «своих» и «чужих», «правоверных» и «врагов», и пребывает в состоянии неминуемой и ближайшей катастрофы.Они легко поддаются внушению со стороны значимых «своих» и бывают маниакально одержимы собственной « спасительной миссией».4fz[1]

Не следует забывать, что именно молодежь составляет ударную силу бандформирований, власть в которых в последние годы перешла от «законников» к «беспредельщикам», признающим только собственные – в данный момент – желания. Cводки новостей переполнены описаниями террористических выходок молодых людей и даже детей: от телефонных провокаций одиночек до групповых насилий, совершаемых бандами малолеток 11- 13 лет.

Терапевтические установки в отношении экстремалов сходны с аддиктивными и, вообще, аффективными пациентами; работа с ними, как правило, проводится в специализированных учреждениях.

Охотник-гурман

Со слов коллеги-психиатра.
В больницу (не психиатрическую) привезли пациента с подозрением на бешенство. Температура под сорок, гиперактивность, галлюцинации, легкая пенка на губах. Быстро поняли, что дело не в бешенстве. Зато острый токсикоз на лицо. Поставили капельницу, успокоили. Стали более детально обследовать.
Диагноз: токсический гепатит — раз, целый букет паразитов с непроизносимым названием — два. Что такое? Откуда?
Начнем с того, что токсический гепатит — это по-простому передозировка витамина А. Да-да, витаминов бывает много. Что же такое надо было съесть? Да еще с кучей плоских червей-сосальщиков. Судя по последним, чью-то печень. Сырую.
Мужик, очухавшись, подтвердил нашу гипотезу.
Оказывается, поехали с друзьями охотиться. Убили енота (гады!), стали свежевать, не отходя от кассы. И тут пациент, с его слов, «почуял печень и просто не мог с собой ничего поделать». Схомячил печень бедного енота на глазах у офигевших товарищей. Как результат — передоз витаминчиков, токсикация и букет паразитов.
Стоит ли говорить, что после лечения в обычном стационаре горе-охотник отправился к заботливым братьям-психиатрам.

живность-енот-1754292[1]

Стиль воспитания и наркозависимость

Наркомания, в отличие от алкогольного пристрастия, «привилегия», как правило, молодых; длительность этого заболевания до летального исхода сравнительно невелика. Поведение наркоманов компульсивно, а сами они описывают собственные аффекты (связанные с тягой к наркотикам) как «неудержимые», «невозможные», «невиданные», «несовместимые» с выживанием. Наркотик «заменяет» аддиктам (зависимым людям) недостающие внутренние функции, «помогает» справиться с очагами травматической стимуляции, достичь необходимого уровня активности или релаксации, сохранить чувство безопасности в стрессовых условиях, облегчить вхождение в новую среду.green_dog[1]

Ранее специалисты больше исследовали оральные аспекты формирования зависимости, а именно, преждевременное отлучение младенца от груди матери («разрушение иллюзии симбиоза» по Малер), ее невнимание к эмоциональным потребностям ребенка, что приводило к созданию т.н. «ложного Я» личности (по Винникоту).

В последние десятилетия значительное внимание уделяется проблемам Эго и Суперэго. Способность наркомана терпеть любые муки, вызванные употреблением наркотических веществ, не отказываясь от них, а даже учащая их применение,указывают, возможно, на некую потребность аддиктов в саморазрушении, самонаказании, за которым стоит мощное давление родительских интроектов («голосов» Суперэго), карающих своих детей за их «никчемность». Сами аддикты нередко жалуются на «удушающие» и даже «умервшляющие» их чувства, от которых «некуда деться».Другая родительская крайность: вседозволенность. Например, в одной из «новорусских» семей дочери выдавали деньги на «качественное» удовлетворение сексуальных потребностей — с физически здоровым и красивым стриптизером, что сформировало у нее зависимость от интимных партнеров определенного типа, неумение участвовать в романтических отношениях, затем – нимфоманию и на ее основе влечение к наркотикам.

Эго аддиктов со временем лишается рефлексивных функций, зато необычайно резко усиливается экспрессия (невербальные, физиологические реакции), связанная с безотлагательным исполнением желаний, и тогда наркотик становится единственным спасением, «аутистическим объектом» (D.M.Hurst), слияние с которым дарует аддикту комфорт и покой, а также оживление, практически полностью порывающие при этом с миром реальных объектов.

Особого внимания заслуживают пубертатные проблемы аддиктов. Тинейджер порою попадает в «клещи» между средовым давлением сверстников и близкими, образующими т.н. «созависимые» связи гиперопеки и повышенной ответственности за ребенка.423dd17a756a8cc3665798f53498b82b[1]

Психоаналитическая терапия с наркотически зависимыми пациентами предъявляет к аналитику высокие требования: быть гибким, полимодальным клиницистом, способным сочетать различные концепции и подходы, использовать приемы экстренной помощи, эмпатические техники, привлекать к терапии созависимых пациенту членов семьи и мн. др., выдерживать значительные психоэмоциональные нагрузки.

На смерть Оливера Сакса

Существуют люди, которых выбираешь своими учителями, и они знают об этом, а есть те, другие, которые даже не подозревают о существовании учеников. Просто читаешь их книги, знакомишься с их мировоззрением и отношением к жизни, а уже гораздо позже вдруг ловишь себя на том, что вот сейчас, именно в этой точке бытия какая-то мысль или история одного из них стали руководством к действию, либо помогли не наделать ещё больше глупостей. Одним из таких учителей стал для меня английский невролог Оливер Сакс.

В далёком 2007-м был у нас спецкурс по философии психологии. Уже первое слово в этом словосочетании для многих моих одногруппников казалось пугающим, а посему раз спецкурс по выбору, то зачем ходить? Меня подкупил тот факт, что вести спецкурс будет кандидат физмат наук, к тому же доктор философских наук Анатолий Николаевич Кричевец. Подобные сочетания порой сулят нечто необычное. Чутьё не подвело. На одном из занятий мы разбирали рассказ О.Сакса «Человек, который принял жену за шляпу». Это не столько чудесная зарисовка  Сакса-невролога или Сакса-нейропсихолога о любопытном случае прозопанозогнозии (невозможность различать лица вследствие повреждения участка зрительной коры левого полушария), сколько удивительный рассказ о мире, в котором живёт его пациент. Болезнь может менять характер, но в случаях пациентов с неврологическими заболеваниями она может менять восприятие предметного мира. И тогда оказавшийся в этом мире человек пытается постичь законы его функционирования, адаптироваться, найти новые способы восприятия и жизни.

Я испытала ещё более глубокое уважение к Саксу, когда узнала, что он состоял в переписке с великим советским нейропсихологом Александром Романовичем Лурией и во многом считал его своим учителем, т.к. работы Лурии оказали влияние на философию работы Сакса с пациентами. И у Лурии и у Сакса есть чему поучиться-прежде всего человечности и внимательности при постановке диагноза. Нет ничего печальнее, чем лечить человека от болезни, которой у него нет. Но самое главное в трудах обоих выдающихся учёных-это не желание увидеть в пациенте не новый интересный клинический случай, а постоянно предпринимаемые попытки понять, как он живёт с этой болезнью, в её контексте, какие компенсаторные механизмы приходят ему на помощь.

В 70-е гг. в США леводопу провозгласили едва ли не самым эффективным средством от болезни Паркинсона. Сакс же вначале в качестве эксперимента назначал её пациентам с последствиями летаргического энцефалита, эпидемия которого между 1915 и 1926 годом распространилась по всему миру. Учитывая схожесть симптоматики, леводопа позднее стала назначаться им и пациентам, страдающим болезнью Паркинсона. Если американские СМИ наперебой твердили, что это прорыв в неврологии и в медицине в целом, то Сакс не спешил с подобными заявлениями, потому что облегчение симптомов в начале лечения позже оборачивалось возвратом к исходному состоянию, а в худшем-к его регрессу, о чём он честно и публично предупреждал, как предупреждал и о том, что не стоит идеализировать данный препарат. Историю каждого пациента, которому он назначал леводопу, Сакс привёл в книге «Пробуждения». Кому лень читать книгу, может посмотреть снятый по ней одноимённый фильм с Робином Уильямом и Робертом де Ниро. Это тот самый редкий случай, когда фильм неразрывно связан с книгой и самым лучшим образом отражает и выражает её суть.

Сегодня, читая обзор бизнес-литературы я абсолютно случайно наткнулась на известие у одного из автора книги о том, что Оливер Сакс скончался 30 августа сего года от рака. Казалось, что с человеком, который и так пережил многие недуги, просто не может случиться именно так. Куда уж больше? И всё же это случилось. Я машинально пересмотрела все его книги, лежащие на моём пианино: «Антрополог на Марсе», «Нога как точка опоры», «Пробуждения», «Мигрень», «Глаз разума». Каждую из них я покупала в «Молодой гвардии» на Полянке с предвкушением открытия новых миров и каждый раз я всё больше убеждалась в том, что Сакс является для меня примером не только врача идеального, но и человека, чьи неиссякаемое желание постичь истории пациентов и безграничная доброта к ним творили чудеса. Что-то внутри скребёт, как после смерти Бориса Стругацкого, Рея Бредбери и Игоря Семёновича Кона. Кроме последнего я не знала ни одного из них, но искренне считаю, что каждый из них помог сформироваться моему миру.

Я могу сколь угодно долго рассказывать об Оливере Саксе, потому что такие люди-соль земли. Но уж если в своём прощальном февральском эссе в New York Times он говорит о благодарности миру, а отнюдь не о его мрачных аспектах, то, пожалуй, порадуюсь его оптимизму и солнечности. Нужно быть очень сильным и мудрым, чтобы зная о неизбежности собственной смерти относиться к ней именно так.

Семья и аффектные нарушения у подростков

Согласно концепции стадий человеческой жизни (Э.Эриксон) переходный возраст психологически ориентирован на поиски моделей идентификации, в классическом понимании — связан с регрессией к эдипальному периоду. В любом случае, речь идет о перестройке Эго и формировании новой Самости – личностных ценностей, границ самосознания и т.п.Данные процессы аффективно насыщены: подросток устанавливает новые, принципиально внесемейные связи с миром, что чревато риском непринятия и отчуждения, а порою и страхами исчезновения как личности. Весьма удачно данное состояние отражает название модного шлягера европейской группы «Арабески» 80-х гг.прошлого века — «Юность обжигает пальцы» (Youth burns fingers)._016[1]

В самом деле, отношения со значимыми близкими изменяются, в них появляются новые аспекты и акценты вхождения подростка в мир «большого» общества (взрослых); при этом неизбежны конфликтные сравнения реального собственного Я и окружающих с желаемыми Эго-идеалами, что провоцирует повышенный критицизм, соперничество и даже борьбу за влияние, в том числе, внутри семьи.

Практика и клиническая статистика последних десятилетий указывают на особую остроту аффективных нарушений именно у юношей; возможно, вследствие усиления в процессе воспитания роли матери и женщин вообще; в России, в первую очередь, из-за демографических проблем (гибель мужчин в военных конфликтах; «я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик» — частушка периода Отечественной войны).

Для внутрисемейной структуры таких подростков характерно: наличие доминантной матери и зависимый от нее (или отсутствующий) отец.1416c7aa3e54ee260c7e0e7565d01414045043[1] Ребенок в такой семье, чаще всего – единственный, производит впечатление заторможенного или апатичного существа. Сфера интересов, преимущественно, занятия индивидуального характера: компьютерные игры и коллекционирование. На его столе и в личных вещах – близкий к идеальному порядок, отражающий обсессивный стиль воспитания. Подросток с трудом общается со своими сверстниками, переживает идеи отношения, нередко видит кошмарные сновидения, навязчиво мастурбирует. Иногда соматизация внутреннего конфликта доходит до аутоагрессии: мальчик может расчесать себя до крови,грызет ногти, одежду, постельное белье.

Глубина его эмоциональных состояний обязывает психолога, опираясь на технику холдинга, создать атмосферу безопасности (что в некоторой степени компенсирует дефицит семейного тепла) , обеспечить проговаривание аффективных переживаний. Однако словарный запас подростка, как правило, не столь достаточен для адекватной вербализации его чувств, а потому свободные (словесные) ассоциации могут быть расширены за счет паралингвистических средств выражения: вокализации,жестикуляции,пантомимы, символдрамы. Так, например, в качестве ассоциативного стимула вполне уместно привлечь популярные среди подростков песни и музыкальные композиции; с их помощью подросткам легче найти метафоры собственных тревог, а также отыграть желания и бессознательные фантазии. В свою очередь, раскрепощенный аффект откроет путь к полноценному переносу и углублению психоаналитического процесса.

Роль семьи в развитии и контроле аффектов

Начнем с определения природы аффекта и его значимости для психики. Обладая общей природой с эмоциями и чувствами, аффекты, во-первых, более энергетичные и экспрессивные переживания, во-вторых, сравнительно кратковременные, в-третьих, неразрывно связаны с важнейшими побуждениями личности, ее подлинными мотивами. И, будучи затронуты, они заставляют реально, как говорят в народе, «замирать» или «отпускать» сердце («Ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше», Мтф.6:21).36[1]

Недаром, в силу последних обстоятельств, аффект никогда не вытесняется полностью, а лишь подавляется, сохраняя полусознательную актуальность, находясь,так сказать, на страже — базовых — ценностных и целевых аспектов организма.И даже при исчезновении первоначально связанных с аффектом идей или объектов, (например, по причине невозможности их реализации), аффект отнюдь не пропадает, но обращается в истерические симптомы, смещается к обсессиям, преобразуется в депрессии.

Нереализованный и подавленный аффект подобен постоянно воспаленной и болезненной ране, тому, что З.Фрейд в своих ранних работах называл «непереносимыми представлениями», т.е. не поддающимися существенной психологической переработке и приводящими к потере самообладания.

Их носитель – принципиально алекситимичен, т.е. способен выразить себя лишь телесным образом, через моторное беспокойство либо путем превращения аффекта в страх.

Семья же является первичным источником аффективных расстройств, с которыми связан дефицит эмоциональной близости и теплоты.Причиной будущих «непереносимых представлений»становятся непредсказуемость и запутанность взаимодействий в семье, непризнание родителями уникальности ребенка,амбивалентность, заключающаяся в постоянной смене притяжения и отталкивания детей и вызывающая у них страх потери значимых людей. Такие переживания формируют у детей чувство 382772_original[1]собственной никчемности, отчужденности от мира и даже от самих себя; ощущение нереальности окружения и собственной личности; они чреваты, говоря языком молодежи, «отвязанностью» — состоянием «свободного парения» в пространстве иллюзий.Это также опыт потери смысла существования, опустошенности и заброшенности, о чем свидетельствует сильнейший эмоциональный голод, требующий безотлагательного аффективного насыщения (на житейском языке, «адреналина»).

Вскоре будут рассмотрены ряд нарушений психики и поведения молодых людей, обусловленных деформациями, в первую очередь, семейных отношений; а именно, аффективные проблемы подростков, наркотическая зависимость, экстремальное (террористическое) поведение и сексуальная перверсивность (на примере проституции), что отражает практику автора в качестве клинического психолога психоаналитической ориентации и социального антрополога.

Власть и страх в политической культуре России

Категория власти занимает в русском языке особое место. Власть описывается, оценивается и характеризуется более чем пятью тысячами понятий и категорий.

Показательна связь русской категории власти с первичной символизацией жизненных начал, становлением порядка. Носитель и представитель власти — «начальник» — фигура, относимая к «началу» (основе) общества. «Начальник» в культурной традиции России также «правитель» (управитель) — ThCdIZ0RfwE[1]дословно — действующий по правде (истине). И другое определение властителя — «кормчий» (от слова «кормить»; аппарат власти — «кормило») явно указывает на весьма раннюю, психоаналитически – доэдипальную (неконкурентную, симбиотическую) семантику глубокой преданности ребенка матери.

В XVI столетии возведение царя Ивана IV (Грозного) на престол именовалось «венчанием» — «бракосочетанием» царя с «землей» (страной). Семейная номенклатура власти существовала (и существу­ет) в разных культурах, но, видимо, в нашем отечестве она оказалась более устойчивой и симбиотической: «матушка» и «батюшка» есть имена также духовных лиц.20130319[1]

Неудивительно, что отношение к власти связано с страхами сепарации от жизненных основ; может быть, точнее говорить об экзистентных страхах, т.е., по сути, тревогах существования. Отсюда огромная роль ритуалов в российской (русской) власти, ее театрализация и т.п. Особое место занимают ритуалы, символизирующие жертвенную гибель во имя спасения «отчизны» (земли отцов) или «матери-родины» (мате­ринской земли), кровную зависимость от них и верность им, горечь утраты и ужас чужбины.

Тема глубинной связи человека и власти (Родины) встречается также в более поздних периодах российской истории. В качестве примера приведу широко распространенного в СССР «Марша авиаторов», исполнявшего повсеместно (даже до наших дней) и бывшего общепринятой метафорой русско-советской идентичности дли­тельное время.

Мы рождены, чтобы сказку сделать
Преодолеть пространство и простор.
Нам разум дал стальные руки-крылья,
А вместо сердца — пламенный мотор.
Все выше и выше, и выше
Стремим мы полет наших птиц,
И в каждом пропеллере дышит
Спокойствие наших границ.

Очевиден инфантильный характер фантазий («сказку сделать былью»), регрессия к «океаническому чувству» всемогущества («преодолеть пространство…»), растворяющее личное «я» в космическом континууме. 1363515912_1141235355[1]Символический ряд — стальная птица — самолет — человек, динамически устремленный ввысь — символ не про­сто полового акта, а, скорее инцестуозного насилия: овладение во имя слияния с породившей тебя Ро­диной.

Фигура власти в России нередко ассоциируется с материнским образом природных стихий. Наиболее популярной была модификация «Матери — сырой земли», т.е. постоянно плодоносящей почвы, связанная с семантикой покоя и смерти, всеп­глощающего целого (космоса, страны, коллектива). В последнем значении часто выступала идея милитарного-мазохистского характера, периодов Первой и Второй мировых войн: «Родина-мать зовет!» или «уме­реть за Родину-мать».

Особой властно-материнской фигурой в России XX столетия долгое время являлась коммунистическая партия. Именно она претендовала на роль тотального объекта, даже в сфе­ре межличностных отношений, поощряла вмешательство коллектива в личную и семейную жизнь граж­дан. Достаточно вспомнить ироническую советскую пословицу «Русская женщина сильна парторганизацией», стереотипные выражения типа «это дала вам партия» и, наконец, фривольную час­тушку:

Недоволен наш народ —
Мало партия дает,
Наша партия не …лядь,
Чтобы каждому давать».

Вообще, в советский период в русском языке были весьма распространены глаголы: «дать», «брать», «отпустить» (дают -вместо продают — товары, берут — вместо покупают — что-либо, отпускают — вместоD6_Q-B5lEUU[1] предос­тавляют — что-нибудь); что есть одно из свидетельств архаизации социальных отношений как результата властвования, а именно, превращения граждан в «детские», зависимые фигуры.

По сути дела, материнская фигура власти в России имеет черты фаллической, т.е. гиперопекающей, принуждающей, агрессивной (мужеподобной) матери. Исследователи деспотических форм власти отмечают, что мощная система контроля извне возобновляла в человеке детские взгляды и чувства. Только в детстве другие люди – родители — обладают подобным могуществом ввергать нас в безнадежные внутренние конфликты, если наши желания расходятся с их собственными (Бетельхейм).

Весьма существенна в отечественной традиции власти — власть коллектива, именовавшегося в России «миром»; его семантика нередко пафосна и танатологична: «Что мир по­рядил, то Бог рассудил» «На миру и смерть красна», «Мирская молва — что морская волна», «Мир заревет — лес клонится», «С волками жить — no-волчьи выть», и др.

Власть коллектива отождествлялась также и с защитой от страха отделения.

Историко-культурные факты свидетельствуют и о глубоко оральном (ребенок – материнская грудь) уровне my-little-pony-фэндомы-other-иван-васильевич-378659[1]связей власти «мира» и человека в культурном российском наследии. Важнейшая из «оральных» традиций: коллективное застолье — «пир на весь мир». Даже бедней­ший член общины (рода или др. группового образования) считал за честь в нем участвовать, ставя на «кон» (основу) лучшее, что имел; в этом случае он мог рассчитывать на поддержку «мира». Недаром такие пиры на­зывались «братчинами» (т.е. единством братьев — членов мирской семьи). Специфическим обычаем такого рода застолий нередко является соревнование в употреблении спиртных напитков, порождавшее подлинно-бессознательную форму связи. В данном отношении показателен вопрос пьющих к друг другу: «Ты меня ува­жаешь?» – как устремленность к эмоциональной близости. Стремление к сохранению трезвости на пирах (равно как и выпивка в одиночку) традиционно осужда­лась как проявление индивидуализма и неприятия «своих».Потеря сознательного Я означала наиболее полную идентификацию с властью коллектива и чувство всемогущества:«Когда христианин (или крестьянин –А.К.) пьян, то сам себе пан»; до сей поры актуальные в российской культуре

Ну о чём с тобою говорить?
Всё равно ты порешь ахинею.
Лучше я пойду к ребя­там пить,
У ребят есть мысли поважнее.
У ребят серьёзный разговор:
Например, о том, кто пьёт сильнее,
У ребят широкий кругозор —
От ларька до самой бакалеи…
Разговор у нас и прост, и груб,
Все вопросы мы решаем глоткой…   (В.Высоцкий).

Итак, власть порождает, наказывает, спасает, опьяняет…Словом, то, что в психоанализе называют «сном наяву», «исполнением желаний» и «фантазмами».0ac95d4df0d36533829ff91e60ea9c95[1]

И в наши дни носители отечественной власти прибегают к специфически устрашающей лексике. Приведу отрывок из интервью, данного мною «Независимой Газете» («НГ» от 11 ноября 2003 г.С.1,3).

— Александр Матвеевич, журналисты, политологи, имиджмейкеры уже давно обратили внимание на очень эмоциональную манеру выражаться президента России Владимира Путина. «Мочить в сортире», «замучаетесь пыль глотать», «сопли жевать», совсем недавнее образное высказывание Владимира Путина в беседе с итальянскими журналистами — «законы надо выполнять всегда, а не только когда за одно место схватят»… Эти фразы уже прочно ассоциируются с образом нашего президента. Что бы вы, как психоаналитик, сказали по данному поводу?

— Добавил бы известную фразу президента относительно «обрезания, после которого ничего не вырастет». Вообще подобная лексика в политике не нова. Еще недавно к «туалетной» лексике, даже с криминальным оттенком, прибегал генерал Александр Лебедь, например, с выражением: «Ваше место у параши». Пользовались ею Ленин, разумеется, Сталин и Хрущев, именовавшие своих оппонентов «говнюками» и «засранцами». Это имело место также в практике американских президентов, из более современных — у Никсона, например.
Правда, чаще это звучало в неофициальной обстановке. Данная лексика имеет символический смысл, относимый психоаналитиками к анальной и фаллической стадиям психосексуального развития. Зигмунд Фрейд связывал анальные фиксации с упрямством,13635401782925[1] жестокостью, вязкостью негативных эмоций, даже с «инстинктом власти». Фаллические — с соревновательными устремлениями по отношению к отцовской фигуре (ею может быть та же политическая власть) за обладание матерью (в переносном смысле — любовью, например, «народа», публики и т.д.) и страхом кастрации, то есть поражения в этой борьбе («эдипов комплекс»).
Путин очень хочет это показать: настоящий мужик-то — он! Как в песне Высоцкого: «Настоящих буйных мало, вот и нету вожаков».

Дискурс. Господин Другой

Когда Я осуществило двойное отшатывание (отрицание) от себя самого и от реальности, устанавливается особая форма общения с бытием — дискурс. Здесь возникает важнейшее для психоаналитической рефлексии понятие — Другой. В философии категории иного, инобытия, неравенства с собой были известны давно. Однако их трактовка была метафизической. Принципиальным положением классический (картезианской) метафизики было существование чистого, изолированного разума, эссенциального субъекта, развивающегося независимо от телесности и чувственной реальности. В какой-то мере субъект сам создавал реальность своими ощущениями. Таким образом, метафизика разделяла движение (развитие) и материю (человека). Только Гегель соединил абсолютную идею с разумом, её постигающим. Эта диалектическая революция дала начало принципиально новому уровню истинствования. Теперь не идея постигала сама себя, но материальный разум отражал феномены абсолютного духа. 559[1]

Так был сделан шаг от метафизики к феноменологии, пусть и предметом феноменологии была вещь в себе (хотя в «Науке логики» Гегель указывал, что «неявляющаяся сущность была бы абстракцией, бессодержательной пустышкой. Такой пустышкой, caput mortuum абстракции, сущностью, которая не является, которая отделена от явления абсолютно, служит кантовская вещь в себе»). Однако в феноменологии духа не было дискурса, так как не было Другого. Дух разворачивался для себя самого, воспринимаясь с помощью своих же проявлений и по своим законам.

Когда же через феноменологию духа философия пришла к феноменологии бытия, выяснилось, что понять (услышать) бытие можно только дискурсивно, в общении с Другим. Кто же этот Другой? При первом рефлексивном отрицании (оборачивании) им являлся разум, всё еще изолированный и как бы свободный от противоречий (см. эссе к первой лекции). Собственно, оборачивание к себе само было первейшим дискурсом, который велся в логических категориях, сообразно со строгими правилами чистого разума. Этот, первый, диалектический дискурс, был поднят над темпоральностью и причинностью, исходил из чистого бытия и строился из самодвижения постигающего разума.

NAWE36lAlMU[1]Этот первый дискурс неминуемо дошёл до противоречий, которые метафизика разрешить не могла, потому что увидевший себя субъект начал спрашивать о своей субъективности, о её генезисе и назначении. И если назначение объективности (духа, чистого бытия) могло постулироваться каким-то образом (например, дух мог стремиться познать себя), то место субъекта в первичном дискурсе было неустойчиво и весьма условно. Субъект мог только отражать волю абсолютного духа, но не себя. Обернувшись к себе, субъект увидел пустоту, заслоненную множеством символов и условностей. Субъектность была опосредствована бытием и не могла служить орудием истинствования.

Этот кризис метафизического дискурса привел к его закономерной феноменологической редукции. Субъект отбросил логические наслоения и задал основной вопрос бытию напрямую: «Что значит быть?» или еще проще: «Was ist?». Ясно, что чистое бытие не может участвовать в таком дискурсе, ибо будем им J6Pi1DKkoRE[1]тут же лишено своей непосредственности. Поэтому дискурс рефлексирующего Я строится вокруг наличного бытия, Dasein. Я рефлексирует не столько по поводу своего содержания, сколько по поводу своего бытия, стремясь укрепиться в нём, прочувствовать скрывающееся за тезисом «Я есмь».

Вопрос о бытии здесь срастается скорее с самим бытием, чем с вопрошающим субъектом. Однако постепенно из наличного бытия появляется нечто, существующее во времени и контексте. Это проступающее из ткани бытия является Другим, способным услышать вопрошающее Я. На этом этапе субъект расщепляется. Один момент его движения к бытию содержит влечение к Другому, желание задавать ему вопросы и слиться с ним в интерсубъектном потоке свободной речи. Второй момент содержит в себе отшатывание от такого бытия, которое претендует на собственную субъектность. Субъект расщеплен: он и боится Другого, и любит (в смысле филии) его. Это, второе, отшатывание обостряет ощущения бытия и себя-в-бытии. Теперь момент бытия-для-себя дополняется не бытием-для-иного, а моментом себя-для-бытия. Бытие-для-себя является Другим, Я-для-бытия — тот самый субъект анализа, который должен восстановить свою целостность через общение с Другим, через психоаналитический дискурс. Именно второе отшатывание от себя, двойное рефлексивное отрицание. порождает тот самый, психоаналитический Дискурс, который нам интересен.